Эпифания Длинного Солнца

VI Незрячий бог

Окрыленный надеждой, Орев замер, не сводя взгляда с трупа Ельца, брошенного Зубром под ноги.

— На кой нам его искать?! – развернувшись к Молоту, заорал Зубр. – На кой, объясни?! Объяснишь – пожалуйста, буду искать! Буду искать, пока ноги, лохмать их, держат! А откажут, ползком поползу!

— Подними. Живо. Патера, – не сводя глаз с Зубра, обратился Молот к Наковальне, – ничего, если я его кончу? Вот только стрелять, таща их обоих, не смогу.

Наковальня отрицательно покачал головой.

— Он в чем-то прав, сын мой, а посему его вопрос стоит обдумать. Действительно, так ли необходимо продолжать поиски нашего друга, Чистика?

— Решай сам, патера. Ты соображаешь лучше всех нас, и соображал бы лучше всего города, кабы сам в нем не жил. Я сделаю все, что ты ни скажешь, и пригляжу, чтоб эти био тоже не своевольничали.

Уставший сверх всякой меры, Наковальня с радостью опустился на каменный пол коридора.

— Благодарю, сын мой. Садитесь, садитесь все. Обсудим вопрос всесторонне.

— А зачем? – Уставшая ничуть не меньше, Синель опустила на пол ракетомет. – Он, Мол, и так любой твой приказ выполнит, а прикончить нас с Зубром ему – что муху прихлопнуть. Ты говоришь, мы делаем. Куда деваться-то?

— Сядь, дочь моя, сядь! Неужели ты сама не замечаешь серьезных изъянов в собственной логике? Утверждаешь, будто вынуждена повиноваться во всем, однако же не желаешь исполнить простейшей просьбы!

— Ну ладно, ладно.

Синель села на пол, а Молот, опустив на плечо Зубра тяжелую руку, заставил сесть и его.

— Где Чистик? – полюбопытствовал Орев, жизнерадостно прыгая по сырому серому крылокамню. – Чистик.. Куда пр-ропал?

Описать это чувство словами Орев не мог, однако чувствовал, что с Чистиком он ближе к Шелку, чем в любой другой компании. Красноволосая девочка к Шелку тоже была довольно близка, но как-то раз швырнула в него увесистой стеклянной стопкой, а Орев этого отнюдь не забыл.

— И в самом деле, куда? – вздохнул Наковальня. – Ты, дочь моя, подталкиваешь меня к деспотизму, но кое в чем абсолютно права. При желании я вполне мог бы помыкать вами обоими, как захочу. Командовать нашим другом мне нужды нет: как видишь, он повинуется мне добровольно. Однако я ни по наклонностям, ни по воспитанию, ни по природе характера к деспотизму не склонен. Задача святого авгура – вести за собой, наставлять советом, то есть, поэтически выражаясь, указывать мирянам путь к тучным полям и неиссякаемым кладезям. Посему давайте вдумчиво оценим собственное положение и посоветуемся друг с другом. Засим мы, под моим руководством, помолимся – горячо, со всей искренностью помолимся всем Девятерым, испрашивая их наставлений..

— И тогда уж будем решать? – в нетерпении осведомился Зубр.

— И тогда я приму решение, сын мой, – не без труда сев прямо, поправил его Наковальня. – Но вначале позвольте мне развеять определенные заблуждения, уже успевшие тихой сапой проникнуть в нашу дискуссию. Вот ты, дочь моя, стремишься обвинить меня в деспотизме, – напомнил он, повернувшись к Синели. – Да, сие не слишком учтиво, но и сама учтивость порой должна уступать путь священному нашему долгу – вразумлению. Позволь напомнить: ведь ты сама на протяжении без малого двух дней тиранила всех нас на борту той убогой лодчонки! Тиранила меня – пусть в основном руками нашего злополучного друга, коего мы, на мой взгляд, ищем уже добрых полдня!

— Так я и не говорю, что поиски надо бросить, патера. Это вот он говорит, – кивнув в сторону Зубра, уточнила Синель. – Мне-то, наоборот, отыскать его хочется.

— Помолчи, дочь моя: я еще не закончил с тобой. До него дело тоже вскоре дойдет, будь уверена. Отчего, спрашивается, ты тиранила нас столь безжалостно? Я бы сказал..

— Это ж не я была! В меня Сцилла вселилась, сам знаешь.

— Нет-нет, дочь моя, так не пойдет. Сию позицию ты отстаивала, отражая любую критику собственного поведения одним и тем же хлипким щитом. Более он тебе не поможет. Ты вела себя высокомерно, деспотично, жестоко. Свойственны ли эти черты нашей Влагоносице Сцилле? Могу заверить, нет. Пока мы шагали вперед и вперед, я вспомнил заново все, что говорится о ней в Хресмологическом Писании и в наших преданиях. Властна? Невозможно не согласиться. Порой даже опрометчива.. но ни в коем случае не высокомерна, не деспотична и не жестока.

Вновь вздохнув, Наковальня сбросил ботинки и осторожно погладил стертые до волдырей ступни.

— Сии порочные, дурные черты, дочь моя, Сцилле вовсе не свойственны. Их обладательница – ты, и коренятся они в тебе так глубоко, что Сцилла, вселившись в тебя, нашла, дерзну утверждать, невозможным избавить от них твое сердце. Действительно, некоторые – по крайней мере, мне доводилось слышать о таковых – несчастные люди, извращенные от природы противу естества, предпочитают деспотически властных женщин обычным. Очевидно, при всех его бесспорных достоинствах, а именно – силе и мужестве, к сим несчастливцам принадлежит и наш бедный друг, Чистик. Однако я, дочь моя, отнюдь не таков, за что и благодарю Сладчайшую Сциллу! А посему первым делом пойми: я лично и мой рослый друг, осмелюсь утверждать, также искали Чистика вовсе не ради тебя, но ради него самого.

— Тр-реп, тр-реп, р-разговор-ры, – пробормотал Орев.

— Что же до тебя, – продолжал Наковальня, повернувшись к Зубру, – ты, очевидно, уверен, будто повинуешься мне только из-за моего верного друга, Молота. Может, я ошибаюсь?

Зубр, угрюмо таращившийся в стену коридора левее лица Наковальни, не проронил ни слова.

— Молчишь, – констатировал Наковальня, не дождавшись ответа. – Треп, треп, треп без конца, как выразился наш маленький пернатый спутник, и снова треп, треп, треп.. Возможно, ты с этим согласен? Нет, сын мой, ты заблуждаешься. Обманываешь себя самого, причем на протяжении всей – уверен, весьма безрадостной – жизни.

С этими словами Наковальня направил на Зубра иглострел Чистика.

— Что касается тебя, помощь моего друга, Молота, мне ни к чему, и если сей бесконечный треп, на который ты сетуешь, сейчас завершится, дальнейший ход событий вполне может оказаться тебе весьма, весьма не по нраву. Будь любезен, включись в разговор. Выскажи мнение.

Зубр упрямо мотнул головой, и Молот, которому явно не терпелось отдубасить его до потери чувств, стиснул громадные кулаки.