Эпифания Длинного Солнца

— Вот, гляди: здесь оставляю, поверх гипончика. Дойки, сам видишь, тоже с пустыми руками. Ракетомет не взяла, солдату оставила.

Подняв руки к плечам, держа на виду ладони, он шаг за шагом двинулся в темноту.

Внезапно в сотне шагов впереди замерцал огонек.

— У меня темнячок тут! – крикнул Гелада. – Фитиль, а вместо ворвани – топленое сало булек!

С этими словами он снова принялся раздувать фитиль, и на сей раз Чистик услышал его негромкое пыхтенье.

— А ведь должен был сам догадаться, – пробормотал он вполголоса, повернувшись к Синели.

Поднявшийся на ноги, Гелада оказался человеком тощим и невысоким – не особенно выше Наковальни.

— Мы ими особо-то пользоваться не любим, – продолжал он. – Чаще всего закрытыми держим, а фитиль – еле тлеющим. Олухи разные их сюда, вниз приносят, да здесь и оставляют.

Чистик, идущий к нему сквозь темноту, молча ускорил шаг.

— Как ворвань кончится, мы их перетопленным салом булек заправляем, – повторил Гелада.

— Я было думал, вы из костей их мастерите, – непринужденно, как бы между прочим, заметил Чистик. – А фитили, может, из волос сучите.

Подойдя совсем близко, он сумел разглядеть тело Ельца, темнеющее на полу, под ногами Гелады.

— Да, и так тоже бывает, только фитили из волос никуда не годятся. Из тряпья обычно плетем.

Чистик остановился возле тела Ельца.

— Издалека волок? Штаны его, я гляжу, малость не в порядке.

— Утащил, куда смог. Тяжелый.. что твоя хрюшка!

Чистик отстраненно кивнул. Недавно, сидя с ним вместе за ужином, в отдельном кабинете одной из виронских харчевен, Шелк обмолвился, что у Крови есть дочь, и лицо этой дочери – вылитый череп: разговариваешь с ней – будто с мертвой, хотя она жива, а вот с Шахином, с мертвым Шахином (уж его-то лицо точно давно превратилось в черепушку) совсем не так. Лицо ее папаши, щекастая морда Крови, тоже не таково – мягкое, красное, потное, даже когда он говорит: тот, дескать, или этот должен заплатить..

Однако лицо Гелады тоже жуть как походило на череп, точно это он, а не Кровь, отец той соплюхе, Мукор – безбородое, как и положено черепу, или почти безбородое, мерцающее землистой бледностью могильных костей даже в желтом, неярком свете вонючего потайного фонаря.. ни дать ни взять говорящий мертвец с небольшим округлым брюшком, локти толще предплечий, плечи – что вешалка для полотенец, в руке потайной фонарь, а крохотный, под стать детским игрушкам, костяной лук, обмотанный сыромятной кожей, лежит у ног вместе со стрелой, вместе со старым широким ножом Ельца, рядышком с головой старика, а неизменно украшавшая ее потрепанная фуражка подевалась неизвестно куда, и буйные седины торчат во все стороны наподобие шевелюры какой-нибудь старой карги, а белоснежные кости предплечья, наполовину очищенные от плоти, белее раскрытых старческих глаз, белее чего угодно..

— Тебе чего, Чистик, неможется?

— Ага.. есть малость.

Чистик присел на корточки рядом с телом Ельца.

— Тесак, вишь, при нем имелся, – продолжил Гелада, проворно нагнувшись и подобрав нож. – Себе оставлю.

— Оставь, оставь.

Рукав плотной поношенной синей рубашки Ельца оказался отрезан начисто, на плече и предплечье недоставало нескольких полосок мяса. Орев, соскочив с плеча Чистика, смерил разрезы пристальным взглядом.

— Не про твой клюв жратва, – предупредил его Чистик.

— Бедная птичка!

— Ага, и мясца парой кусочков еще разживусь. С тобой, если хочешь, тоже поделиться могу.. только прежде на волю выведи.

— Для себя сбереги. Тебе там, наверху, пригодится.

Покосившись вбок, Чистик сумел разглядеть Синель, вычерчивающую в воздухе символ сложения.

— О Высочайший Иеракс, Сумрачный Бог, Бог Смерти..

— Сопротивлялся он здорово?

— Да нет, не очень. Я со спины зашел, запасной тетивой захлестнул горло.. это ж целая наука! Ты с Мандрилом знаком?

— Слинял он, – не поднимая взгляда, сообщил Чистик. – Поговаривают, будто в Палюстрию.

— Брательник мой, двоюродный. Обычно мы с ним на пару работали. А с Элодией что?

— Мертва. И ты тоже.

Распрямившись, Чистик вогнал засапожник прямо в округлое брюшко. Вонзившееся под ребра, острие ножа скользнуло вверх, к сердцу.

Гелада разинул рот, выпучил глаза, потянулся к запястью Чистика в бесплодной попытке оттолкнуть нож, но поздно: клинок уже оборвал его жизнь. Потайной фонарь, выпав из его рук вместе с ножом Ельца, зазвенел о голый крылокаменный пол, и всех их укрыла нахлынувшая темнота.

— Ухорез!

Колени Гелады подогнулись, обмякшее тело осело книзу, еще сильнее насаживаясь на нож. Почувствовав его тяжесть, Чистик выдернул клинок из раны, отер оружие и правую кисть о бедро. Как хорошо, что в эту минуту ему не придется глядеть ни на кровь Гелады, ни в пустые, остекленевшие глаза мертвеца..

— Ухорез, ты же сказал, что не тронешь его!

— Да ну? Не помню такого.

— Он ведь нам ничего сделать не собирался!

К Чистику Синель не прикасалась, однако он чувствовал ее близость – женский запах чресл, мускус волос..

— Так ведь сделал уже, Дойки.

Спрятав засапожник в высокий башмак, он нащупал у ног тело Ельца, подхватил его, вскинул на плечо. Весу в старике оказалось не больше, чем в мальчишке.

— Темнячок прихватишь? Неплохо бы разобраться, как его зажигают.

Синель не откликнулась, но пару секунд спустя из темноты донесся жестяной лязг фонаря.

— Он Ельца убил. Одного этого уже достаточно, но он же еще и жрать его начал. Поэтому и отозвался не сразу. Жевал, занят был. Знал, что мы за дедовым телом явились, утробу набить спешил.

— Но он же голодал. Голодал здесь, под землей, – еле слышно прошептала Синель.

— Еще бы не голодал. Пернатый, ты тут?

— Птичка тут!

Запястье Чистика защекотали перья: Орев поехал обратно, с удобством устроившись на трупе Ельца.

— Если б ты, Ухорез, умирал с голоду, небось тоже смог бы..

Чистик не ответил ни слова.

— И я, наверное, тоже, – добавила Синель.

— И что с того, Дойки? Ничего это не значит. Ничего.

Ускорив шаг, Чистик обогнал ее и пошел впереди.

— Почему?! Я лично не понимаю!

— Потому что нельзя было по-другому. Я ж сказал тебе, что он вдобавок-то сделал? А мы же в яму идем. Про это я ему тоже сказал.

— И это мне тоже не нравится!

Казалось, Синель вот-вот ударится в слезы.