Эпифания Длинного Солнца

Слова, пришедшие в голову, словно застряли в горле: на город, точно внезапно рассыпавшаяся стена, обрушилась лавина слепящего, жгучего света. Размытая, рассеянная, как все тени в благотворных лучах длинного солнца, тень Шелка вмиг обернулась резким, отчетливым, черным как смоль силуэтом вроде фигурок, вырезаемых умельцами из крашенной тушью бумаги.

Пошатнувшийся под тяжестью зарева, ослепительного, точно раскаленная добела сталь, Шелк невольно зажмурился, а когда вновь осмелился открыть глаза, свет угас. Увядающая смоковница (верхние ветви ее торчали над кромкой стены, ограждавшей садик) горела; охваченные огнем засохшие листья похрустывали, потрескивали, к небу столбом валил черный дым пополам с хлопьями сажи.

Вскоре раздутый порывом ветра огонь запылал жарче, и дым слегка поредел. Больше вокруг вроде бы ровным счетом ничего не изменилось.

— Ч..что это, патера? – пролепетал звероподобный громила, стоявший на коленях у гроба перед алтарем. – Еще весточка от богов?

Шелк шумно перевел дух.

— Да, так и есть. Действительно, это весточка от одного божества, но не Эхидны.. и я прекрасно его понимаю.

Майтера Мята вскочила на ноги. Следом за нею с колен поднялись еще человек сто, если не более. Лиатрис, Мара, Очин, Алоэ, Зорилла, Бивень с Крапивой, Остролист, Олень, Бактриан, Астра, Макак – этих Шелк узнал сразу, а после и многих других. Над улицей, призывая всех к битве, вновь зазвенел серебром боевой трубы голос майтеры Мяты:

— Слово Эхидны сказано! Гнев Паса явлен! На Аламбреру!!!

Прихожане вмиг превратились в разъяренную толпу.

Все остальные тоже вскочили на ноги, завопили, заговорили. Казалось, молчать не в силах никто. Мотор пневмоглиссера взревел, машина окуталась пылью, и стражники – конные, пешие – тоже разразились криками.

— Все ко мне!

— За мной!

— На Аламбреру!

Кто-то выпалил в воздух из пулевого ружья.

Шелк огляделся в поисках Росомахи, дабы отослать его потушить горящую смоковницу, но аколуф уже со всех ног мчался прочь во главе сотни с лишним человек. Оставшиеся подвели к майтере Мяте белого жеребца, один из них поклонился, сложив перед грудью ладони. Крохотная сибилла с поразительной, невероятной ловкостью вскочила на конскую спину. Удар каблуками в бока – и жеребец вскинулся на дыбы, молотя копытами воздух.

— Майтера! – охваченный немыслимым облегчением, окликнул ее Шелк. – Майтера, постой!

Перехватив жертвенный нож левой рукой, позабыв о предписанной авгурам чинности поведения, он устремился за ней, да так, что черные ризы вздулись за спиной парусом.

— Держи!

Сверкнув в воздухе серебром, весенней зеленью и багрянцем крови, над толпой взлетел брошенный им азот, дар Журавля. Бросок оказался не слишком-то точен – высоковато, да еще на два кубита левее, чем нужно, однако майтера Мята поймала азот без труда, причем результат Шелк словно бы предвидел заранее.

— Потребуется клинок, нажми кровавик! – во весь голос прокричал он.

Секунда, и бесконечное, негромко гудящее лезвие рассекло мироздание, описало дугу в небесах.

— Догоняй нас, патера! – крикнула в ответ майтера Мята. – Завершай жертвоприношения и догоняй! Ждем!

Кивнув, Шелк натянуто, вымученно улыбнулся в ответ.

Вначале – правый глаз. Казалось, с тех пор, как Шелк преклонил колени, чтоб извлечь глаз из глазницы, и до того момента, как глаз под негромкую, непродолжительную литанию Сцилле отправился в огонь, миновала целая жизнь. К концу жертвоприношения число прихожан сократилось до нескольких стариков да оравы детишек под присмотром старух – общим счетом, пожалуй, не более ста человек.

— Язык – дар Эхидне, – вполголоса, монотонно объявила майтера Мрамор. – Эхидне, удостоившей нас разговора.

Сама Эхидна наказывала посвятить оставшиеся жертвы Сцилле, однако Шелк не стал спорить.

— Обрати на нас взор, о Великая Эхидна, Матерь Богов, о Несравненная Эхидна, Царица сего Круговорота..

Сего.. А есть ли другие, те, где Эхидна в царицах не числится? Все усвоенные в схоле науки это решительно отрицали, однако Шелк, сердцем чувствуя, что такое вполне возможно, рискнул изменить традиционные хвалы в ее адрес.

— Яви нам заботу, Эхидна. Освободи нас огнем.

Бычья голова оказалась так тяжела, что поднять ее удалось лишь с немалым трудом, а от майтеры Мрамор ожидаемой помощи не последовало. Интересно, сусальное золото на рогах просто расплавится или сгинет в огне безвозвратно? Нет, это вряд ли.. не забыть бы после его собрать: золотая фольга хоть и тонка, а все же чего-то да стоит. К примеру, несколько дней назад Шелк замышлял поручить Бивню с товарищами покраску фасада палестры, для чего потребуется приобрести кисти и краску..

Впрочем, сейчас Бивень, и капитан стражи, и городские грабители, и достойные отцы семейств, уважаемые жители квартала, штурмуют Аламбреру под предводительством майтеры Мяты, заодно с безбородыми, безусыми мальчишками, девчонками ничуть не старше и юными матерями, сроду не державшими в руках оружия, но если они останутся живы..

Однако эту мысль пришлось слегка поправить: если хоть кто-то из них останется жив.

— Обрати же к нам взор, о Предивная Сцилла, диво глубин, узри же любовь нашу и нужду в тебе. Очисти же нас, о Сцилла. Освободи нас огнем.

Этой строкой надлежало завершать обращение к любому из сонма богов, даже к Тартару, божеству ночи, и Сцилле, богине вод. Водрузив бычью голову на алтарь и надежно установив ее поверх пылающих дров, Шелк вдруг подумал, что некогда «освободи нас огнем» наверняка принадлежало лишь одному Пасу.. или, может, Киприде – любовь ведь тоже огонь, недаром Киприда вселялась в Синель, красящую волосы в цвета пламени. А как же быть с огоньками, которыми испещрены небесные земли за голой каменной равниной, за брюхом Круговорота?

Майтера Мрамор замерла на месте, хотя ей полагалось обложить бычью голову новой порцией кедровых дров, и Шелк занялся этим сам, разом отправив в огонь охапку, которой их мантейону до явления Киприды хватило бы на неделю.

Правое переднее копыто. Левое переднее. Правое заднее.. Над отделением последнего, левого заднего, пришлось потрудиться. Охваченный сомнениями, Шелк попробовал пальцем остроту лезвий, однако нож до сих пор оставался острым на удивление.

Воздержаться от чтения столь крупной жертвы, как бык.. немыслимо, даже после теофании. Взрезав огромное брюхо, Шелк пригляделся к внутренностям.