Страница 280 из 282
(Насчет стычки с тривигантцами я не скажу ни слова: о ней и без того судачили, пока всем до единого не надоело слушать. У Балабана со Склеродермой, и у меня, и еще кое у кого имелись иглострелы. Склеродерма, рискуя жизнью, уводила из-под огня раненых, а когда бой разгорелся вовсю, была ранена тоже, причем не раз, дважды, но продолжала ухаживать за нами, хотя у самой юбки заскорузли от собственной крови. Сейчас ее уже много лет как нет в живых, и я всем сердцем жалею, что так поздно додумался воздать ей по заслугам. Внуки ею гордятся, всем рассказывают, что в Вироне она была великой.. однако в Вироне великой ее никто не считал. В Вироне ее знали лишь как низенькую толстуху, ковыляющую от дома к дому, торгуя обрезками мяса, забавницу с шуткой для каждого наготове, однажды вывалившую на голову Шелку, сидевшему с ней на крыльце, ведерко мясных обрезков – он, дескать, поглядывал на нее свысока! Однако на самом-то деле ее внуки правы, а мы, виронцы, ошибались: в величии Склеродерма уступала разве что генералиссиме Мяте. Несомненно, она поскакала бы вместе с генералиссимой в бой, если бы только могла, и храбро билась со стражей на Решетчатой, а после ухаживала за ранеными, а ночью гасила пожары, всерьез угрожавшие охватить весь город. В конце концов пожар, спаливший дотла наш квартал, оставил их с Балабаном без дома, без лавки, лишил всего достояния, но даже это не повергло ее в уныние.)
Кетцаль прихватил с собою из Бурсы многие сотни карточек. Большую их часть он сразу доверил Реморе, а как только мы добрались до шлюпок, отдал ему и остальные. Некоторые из нас подумали, будто он не позволял перевязывать рану из опасений, что их могут украсть, однако Кетцаль отказывался от перевязок даже после того, как карточки отдали спящим.
Вместе со спящими мы заполнили до отказа две посадочных шлюпки. Спящих почли за лучшее разделить между ними поровну, поскольку они разбирались в устройстве шлюпок гораздо лучше любого из нас. Далее, как уже многими много раз было рассказано, появившийся в стеклах смотритель, управлявший нашей шлюпкой, показал нам Зеленый и Синий и спросил, который из них нам нужен. Этого, ясное дело, никто не знал, и мы отправились за советом к Кетцалю, хотя ослаб он настолько, что едва шевелил языком.
Кетцаль попросил перенести его в рубку (так называли мы ту часть шлюпки, которую Шелк называл носом). Смотритель таким же образом, как демонстрировал их Реморе, Мозгу и мне, показал Синий с Зеленым ему, и он, выбрав Зеленый, испустил дух. Затем Ремора лично отнес его тело назад, в небольшой лазарет, хотя задача сия оказалась отнюдь не простой – ведь двигатели работали, плевались огнем яростно, как никогда прежде, даже в момент отбытия из Круговорота Длинного Солнца. По счастью, в лазарете оказалось стекло – наверное, для того, чтоб отдавать указания заботящимся о больных.
На борту у нас нашлась женщина по имени Молиния, всю жизнь омывавшая, умащавшая благовониями – словом, готовившая к погребению тела усопших. Ее-то Ремора и попросил омыть и приготовить Кетцаля, а майтера Мрамор с Крапивой вызвались ей помогать. Их визга я не забуду до конца дней.
Тогда мы еще не знали ни о том, что на Зеленом живут ингуми, ни о том, что во время конъюнкции круговоротов они летают на Синий, ни о том, что они пьют кровь, ни даже об их способности менять облик – то есть не знали о них вообще ничего. Тем не менее все, видевшие тело Кетцаля, не на шутку встревожились, а мы с Мозгом принялись настаивать на перелете сюда, на Синий, а не на Зеленый, вопреки советам Кетцаля.
Однако Ремора, выслушав нас до конца, остался верен патере Кетцалю, при котором многие годы служил коадъютором, и объявил, что мы продолжим полет прежним, рекомендованным им курсом. Только спустя трое суток, когда всякий входящий в рубку сразу же понимал, что в действительности мы идем к Синему, мы и узнали, что смотритель изменил курс своей властью. Ныне в его правоте не сомневается никто.
На сем я и завершу слово в собственную защиту. Надеюсь, претензии критиков удовлетворены, а если и нет, я уже отступил от собственных принципов куда сильней, чем хотел. Повторяю: рассказывать я изначально намеревался о Шелке и ни о ком ином.
Возможно, его, убитого в Круговороте Длинного Солнца, давным-давно нет в живых. Возможно, позднее они с Гиацинт погрузились в шлюпку, доставившую обоих на Зеленый, и погибли там.
Но также вполне возможно, что он до сих пор жив, и мне лично сердце подсказывает: да, жив, а живет либо в Круговороте Длинного Солнца, либо (смею надеяться) в другой части Круговорота Короткого Солнца, нареченного нами Синим. Разумеется, годы изменили его в той же мере, что и всех нас, но я могу описать только, как выглядел он тем жарким летним днем, выхватив мяч из моей ладони в тот самый миг, когда я приготовился заработать очко: изрядно выше среднего роста, чистое, несколько бледноватое лицо, ярко-голубые глаза и непокорные, нипочем не желающие лежать смирно волосы цвета соломы. Сложением он худощав, строен, но вовсе не медлителен и не слаб. На спине у него имеется шрам, память о прошившей тело навылет игле, и еще, может быть, тусклые, едва заметные шрамы на правом плече, оставленные клювом сипа, прозванного Мукор белоглавым.
Самого меня зовут Бивнем, а мою жену – Крапивой. Живем мы с сыновьями на острове Ящерицы, ближе к хвосту, где и делаем на продажу бумагу наподобие этой, а всякого, принесшего весточку о патере Шелке, встретим с великой радостью.