Эпифания Длинного Солнца

— Прекрасно. Значит, рассказывать заново незачем. Теперь послушай. Тебе кажется, что Гиацинт изменила мне, причем.. противу естества. Прошу тебя по меньшей мере задуматься над тем, что сама Гиацинт вполне может считать иначе. Весьма возможно.. нет, даже весьма вероятно, она опасалась, что генерал Саба вернет себе не только номинальную, но и фактическую власть над кораблем. И рассудила, что в таком случае всем нам – Гиацинт, мне, каждому виронцу на борту – ее дружеское расположение пойдет только на пользу, а как его снискать.. ну это уж дело десятое.

— Наверное, так, кальд, – неохотно кивнув, согласился Бивень.

— Мало этого, Гиацинт знала, что я намерен вернуть корабль генералу Сабе по возвращении в город. Разве Гиацинт не могла предположить, что некогда, в будущем, генерал Саба станет добрым, надежным другом Вирона?

— Так вы спускаетесь? – окликнула их Гиацинт из пролома в стене туннеля.

— Сейчас, сейчас, – ответил Шелк. – Позволь нам завершить разговор.

— Кальд, это ж она, генерал Саба, на нас бомбы бросает. Кто, по-твоему, вот сейчас командует кораблем?

— Действительно, так и есть, однако бомбы она сбрасывает, исполняя приказ, как полагается всякому хорошему офицеру. Весьма сомневаюсь, что Гиацинт питала какие-либо надежды склонить генерала Сабу к измене долгу, но вспомни, какой свободой действий нередко располагает офицер, особенно офицер высшего ранга, исполняя любой приказ. Уверен, Гиацинт старалась сделать все возможное, дабы принимаемые ею решения благоприятствовали нам.. точнее говоря, моей власти.

— Но мы же уходим. Ты говорил об этом еще на воздушном корабле, а до того, как нам посчастливилось отыскать этот ход, мы собирались идти поверху до самого Хузгадо. Ну а в Круговороте Короткого Солнца нам будет уже все равно, любит нас генерал Саба или нет, верно?

— Верно. Однако на борту воздушного корабля Гиацинт не знала, что этот мы вскоре оставим, а может быть, даже надеялась остаться здесь навсегда. Мне лично именно так и думается.

— Понятно, – кивнул Бивень.

Шелк надолго умолк.

— Пойдем, кальд, а?

— Я же сказал: сейчас. Сейчас пойдем. Еще один.. нет, два момента. Во-первых, следующее: что бы сей.. сей акт ни означал для меня, для тебя и даже для генерала Сабы, для Гиацинт он не значит ровным счетом ничего: нечто подобное ей доводилось проделывать сотни раз, с любым числом партнеров. К примеру, с генералиссимо Оозиком.

— Не знал..

— Возможно, но я-то знаю: он сам мне рассказывал. А когда ей пришлось оставить дом комиссара – не знаю даже, которого – что приобрел ее у отца, она какое-то время прожила у некоего капитана. В итоге они рассорились и расстались.

— Да мне-то все это незачем знать, кальд.

— Ошибаешься: пригодится. Нет, не для книги, которой ты, скорее всего, не закончишь, а может быть, не начнешь вовсе, – в собственной жизни. Что это был за капитан? Догадаться возьмешься?

Бивень отрицательно покачал головой.

— А я, кажется, догадываюсь. Держался он с ней крайне церемонно, однако взгляд, взгляд – особенно когда он остановил нашего коня!.. По-моему, в ее глазах он мало что значил, просто в минуту нужды послужил защитником и кормильцем, а вот она для него значила очень многое.. и, несомненно, очень многое значит до сих пор.

— Она назад, сюда лезет, – шепнул Бивень, указав за спину.

Шелк, спустившись до середины склона, помог Гиацинт подняться.

— Не стану утверждать, будто не рад тебя видеть – тебя, Гиацинт, я, сама знаешь, счастлив видеть когда угодно. Однако мы с Бивнем как раз собирались спускаться к вам.

— Ты не поверишь, кальд, сколько там собралось народу! – высунувшись из подземелья в воронку, крикнула Крапива. – Половина квартала! И Мозг-зеленщик, и мясник Балабан, и даже новый авгур, который с нами на воздушном корабле летал! Моли тоже здесь – он ее свои ризы заставил надеть. А Пролокутор всем сесть велел.

Бивень подал руку Гиацинт, а другую – Шелку.

— И моя мать, и братья с сестрами. Вот что для меня главное, только.. – Казалось, у него вдруг перехватило горло. – Только выходит, будто насчет отца мне все равно.

— А тебе вовсе не все равно, – пробормотала Гиацинт, – уж я-то знаю..

— Ага, наверное. Он меня каждый день после палестры в лавку работать гнал, и.. и ссорились мы из-за этого. И еще много из-за чего.

— Понимаю.

— Я же старший, – закончил Бивень, словно это объясняло все разом.

— Но если там половина квартала, что с нашим мантейоном? – спохватился Шелк. – То есть с паствой – с теми, кто посещал жертвоприношения по сциллицам, с ребятишками из палестры?

— Почти все здесь, – заверила его Крапива. – Не хватает кое-кого из мужчин – они к генералиссиме Мяте ушли, однако и Королек, и Перышко, и Ворсинка, и подружка моя, Цингибер.. погоди-ка, дай вспомнить. Ломелозия тут, ее сестры, братья и мать – тоже. И Асфоделла с Астрой. И Лисенок, младший братишка Керрии, и сама Керрия. И Остролист с Оленем.. Олень ранен серьезно. И торговка кошачьим мясом, и тот старик, что в летнюю пору торгует льдом, и еще наших целая куча.

Шелк, удовлетворенно кивнув, улыбнулся Гиацинт.

— Что ж, я свое дело сделал.. спас его от гибели круговорота. Или, по крайней мере, спасу, когда мы доберемся до нового. Мне ведь поручено спасти наш мантейон, а мантейон и есть люди, собирающиеся, дабы вместе поклониться богам. Все прочее, и в первую очередь я, – так, мишура.. довесок.

Поднять на него взгляд Гиацинт не смогла.

— Когда ты вернулась наверх, я объяснял Бивню, что в конечном счете важна одна только любовь. Иносущий однажды – как раз перед нашей встречей в гостинице Горностая, у пруда с золотыми рыбками – сказал мне, что, пусть он не Киприда, Киприда станет им неизбежно. Чем больше она обретает истинных качеств богини любви, тем крепче их единство.

Гиацинт кивнула, и тут Бивень заметил, что глаза ее полны слез.

— Иносущий.. Ты его вправду там видел, кальд? – спросил он.

— Да, Бивень, во сне, стоявшим на водной глади. Мне оставалось сказать тебе лишь об одной вещи, и я не вижу, отчего бы не сделать это прямо сейчас: от Гиацинт с Крапивой тут никаких тайн нет. Видишь ли, любовь не помнит обид. Я знаю, что Гиацинт не изменит мне никогда в жизни, не хуже, чем ты знаешь, что Крапива никогда в жизни не изменит тебе, но если даже изменит – хоть раз, хоть тысячу раз – моя любовь к ней останется прежней.

Гиацинт, едва ли не в ярости оттолкнувшись от стенки воронки, поднялась на ноги.

— Ну, все, с меня хватит! Слышать этого больше не могу! Не могу и не буду!