Эпифания Длинного Солнца

Ответ Ельца утонул в грохоте градом осыпавших талоса пуль. Талос злобно взревел; длинный язык синеватого пламени из его пасти озарил коридор, точно молния, а скорострелка поддержала огнемет долгим взрывным стаккато. Затем исполинская голова машины развернулась лицом назад, и тоненький, как карандаш, луч света из глаза машины нащупал черные ризы Наковальни.

— Вернись ко мне!

Ответа склонившегося над солдатом Наковальни Чистик расслышать не смог. Неизменно любопытный, Орев захлопал крыльями, спорхнул со спины талоса и полетел к ним. Талос остановился, сдал назад, протянул к Наковальне раздвижную руку.

На сей раз голос авгура зазвучал отчетливо, ясно:

— Я поднимусь назад только вместе с ним!

Талос задумался. Оглянувшись, Чистик окинул взглядом металлическую маску его лица.

— Может он говорить?!

— Надеюсь, в скором времени сможет. Я пытаюсь его починить.

Громадная ладонь опустилась к полу. Наковальня посторонился, чтоб не мешать талосу, и Орев, вскочив на большой палец, приосанился, поехал назад, к спине машины, весьма довольный собой.

— Еще жив?

Елец с сомнением крякнул.

Ладонь талоса скользнула вниз, и Орев вспорхнул на плечо Чистика.

— Птичка дома!

Разжав пальцы толщиною не меньше бедра солдата, талос с неожиданной, жутковатой осторожностью уложил его на спину, между рядами скоб-поручней.

— Еще жив? – брюзгливо повторил Орев.

Разумеется, с виду поверженный солдат живым не казался. Исцарапанные, потускневшие, изогнутые самым противоестественным образом, руки и ноги из крашеного металла лежали на спине талоса без движения, а металлическое лицо, чеканное воплощение героизма, исполнилось своеобразной грусти, свойственной всем сломанным вещам без исключения.

Обнаруживший, что черный, поблескивающий глаз Орева вопросительно взирает на него, Чистик только пожал плечами.

Едва над боком машины показалась голова Наковальни, талос вновь покатил вперед.

— Я собираюсь.. словом, он еще не умер, – выдохнул щуплый, низкорослый авгур. – Смерть еще не настала.

Чистик схватил его за руку и втащил наверх.

— Я, понимаете, только начал читать литургию, и вижу.. Как милостивы к нам порой боги! Заглянул в его рану – вон там, на груди, посреди нажимной пластины.. а нас, знаете ли, в схолах учат чинить Священные Окна..

Опасаясь встать на ноги поблизости от края спины талоса, Наковальня на четвереньках подполз к неподвижному солдату и ткнул пальцем в его грудь.

— А мне эта наука всегда давалась легко. К тому же.. к тому же с тех пор мне случалось.. оказывать помощь различным хемам. Умирающим хемам, понимаете?

Сняв с шеи гаммадион, он поднял его повыше и показал Чистику.

— Вот это – пустотелый крест Паса. Уверен, ты много раз его видел. Но, отомкнув эти стопоры, его частями можно вскрыть корпус хема. Гляди.

С этими словами он умело отсоединил от туловища солдата нажимную пластину. Возле самой ее середины зияла рваная пробоина, и авгур сунул в дыру указательный палец.

— Сюда угодила флешетта.

Чистик, сощурившись, уставился на множество механизмов, таившихся под пластиной.

— Искорки вижу какие-то. Маленькие совсем.

— Естественно! – торжествующе воскликнул Наковальня. – Видишь ты то самое, что разглядел под нагрудной пластиной я, отпуская ему грехи. Флешетта рассекла надвое магистральный кабель, а искорки – это кончики его жил. В точности как если б тебе перерубили спинной хребет.

— А срастить его нельзя? – заинтересовался Елец.

— В самую точку! – подтвердил Наковальня, откровенно лучась восторгом. – Вот каково милосердие Паса! Вот какова его забота о нас, приемных его сыновьях! Здесь, на спине сего отважного талоса, находится человек, действительно способный вернуть этому солдату силы и доброе здравие!

— Чтобы он всех нас разом прикончил? – сухо полюбопытствовал Чистик.

В растерянности умолкший, Наковальня насторожился, замер с поднятой кверху ладонью. Кативший вперед талос убавил ход, и студеный ветер, свистевший вокруг до того, как началась стрельба, обернулся легким бризом. До сих пор лежавшая ничком на наклонном листе металла, заменявшем талосу спину, Синель села, прикрыла локтями обнаженную грудь.

— Э-э.. с чего бы.. разумеется, нет, – отвечал Наковальня, вынимая из кармана риз крохотное черное приспособление наподобие пары очень маленьких клещей либо необычайно большого пинцета. – Вот это – оптосинаптор, экстраординарно ценный инструмент. С его помощью.. впрочем, посмотри сам, – махнув рукой, решил он. – Этот черный цилиндр – триплекс, сиречь трехкамерный насос, орган, соответствующий твоему сердцу. Сейчас работает вхолостую, но обычно регулирует давление рабочей жидкости, чтоб солдат мог двигать конечностями. А магистральный кабель ведет к микроблоку памяти – вот этой серебристой штуковине прямо под триплексом, передающей команды от постпроцессора.

— Ты вправду сможешь вернуть его к жизни? – подала голос Синель.

На лице Наковальни отразился испуг.

— Будь он мертв, конечно, не смог бы, о Непревзойденная Сцилла..

Казалось, Синель вот-вот снова расплачется.

— Я – не она. Я – это я. Просто я. Ты меня даже не знаешь, патера, а я не знаю тебя.

— И я тебя тоже не знаю, – напомнил ей Чистик. – Не знаю, однако хотел бы при случае с тобой познакомиться. Что скажешь?

Синель сглотнула, но не ответила ни слова.

— Хор-рошая девочка! – сообщил им Орев.

Ни Наковальня, ни Елец сказать что-либо не отважились, и вскоре общее молчание сделалось гнетущим. Пустив в ход один из лучей гаммадиона, Наковальня снял с головы солдата теменную пластину, надолго (по мнению Чистика, на полчаса, не меньше) замер, изучая содержимое черепа, соединил жалом второй гаммы пару тоненьких, точно нити, проводов.. и солдат заговорил.

— Ка – тридцать четыре – двенадцать. А – тридцать четыре – девяносто семь. Бэ – тридцать четыре..

— Самотестирование, понимаешь? – убрав гамму, пояснил Наковальня Ельцу. Как если бы ты пришел к доктору на осмотр, а он послушал бы твою грудь, велел покашлять..

Елец покачал головой.

— Поставишь ты его на ноги, так он же ж – верно этот лоб здоровенный сказал – поубивать нас всех может. По-моему, лучше спихнуть его за борт, от греха подальше.

— Не станет он никого убивать, – отрезал Наковальня и снова склонился над солдатом.

Синель протянула Ельцу руку.

— Прости, капитан, что с лодкой так получилось. И что ударила тебя, прости. Будем друзьями? Меня зовут Синель.