Эпифания Длинного Солнца

Незрячий бог легонько потянул его за руку.

— В эту яму мы, Чистик, выбрались из другой ямы, меньшей. Не видишь другого пути наружу, лучше всего вернуться назад, в подземелья. Выходов на поверхность внизу полным-полно, и я знаю их все.

— Минутку, косарь-то мой где? А, вижу!

Выпустив Синель, Чистик поспешил к стенке ямы, выдернул из грязи полусаблю и вытер клинок о рубашку.

— Чистик, сын мой..

Чистик пугнул Наковальню острием клинка.

— Давай обратно, патера, полезай вниз, пока цел! Сам Тартар нам так велит, и он кругом прав!

Снижение пневмоглиссера заметно убыстрилось. Как будто действительно падает? Приглядевшись, Чистик убедился: да, точно, падает.. только не прямиком вниз, как другие вещи. До последнего момента ему казалось, что пневмоглиссер, достигнув земли, встанет на попа, но нет, машина, боднув дно ямы углом капота, перевернулась вверх дном.

Тем временем с высоты много быстрее понеслось вниз крохотное черное пятнышко, за миг до удара в выщербленный парапет стены Аламбреры обернувшееся чем-то вроде стрелы. Удар – и над брешью вновь взвился столб дыма и пламени. На сей раз разлетевшиеся в стороны, точно мякина по ветру, глыбищи крылокамня не уступали в величине крестьянским домикам.. определенно, такой красоты Чистик еще не видал!

— Шелк тут! – с гордостью объявил Орев, грузно приземлившись к нему на плечо. – Птичка.. пр-ривел!

Носовой люк рухнувшего в яму пневмоглиссера с грохотом распахнулся..

— Ухорез! – завопила Синель. – Пошли, Ухорез, пошли! Нам же назад, вниз надо!

Чистик с досадой отмахнулся от ее криков. Стена Аламбреры приняла последний, смертельный удар. Множество трещин, разбежавшихся от парапета вниз, канули в землю и спустя секунду-другую, точно по волшебству, продолжили бег по крылокаменной стенке ямы. Земля загудела, зарокотала громче всякого грома. С грохотом, изрядно встряхнувшим землю (а Чистик, надо заметить, и без того с трудом держался на ногах), и стена, и стенка ямы рухнули – рухнули в один миг. Половину ямы завалило лавиной земли вперемешку с камнями и обломками бетонных плит. От пыли отчаянно запершило в горле. Закашлявшись, Чистик шарахнулся прочь.

— Нор-ра.. р-р-рухнула, – сообщил ему Орев.

Хмыкнув, Чистик снова перевел взгляд на перевернутый пневмоглиссер. Из кабины выбирались наружу несколько человек, и среди них стройная девушка в алом; ствол башенной скорострелки, противоестественно наклоненный, однако направленный вверх, извергал очередь за очередью, целя по летучим штурмовикам.

— Займись женщиной, – велел незрячий бог. – Ей требуется защита. Женщина – самое главное, а это все несущественно.

Чистик заозирался в поисках Синели, однако Синель куда-то пропала. В нору, из которой они выбрались в яму, один за другим спускались люди – немногочисленные, тощие, точно скелеты. Выбравшиеся из пневмоглиссера со всех ног устремились за ними следом. Сквозь густую завесу пыли Чистику кое-как удалось разглядеть седобородого старика в искрасна-черном и его спутника, рослого, в зеленой рубашке.

— Шелк тут! – каркнул Орев, описав круг над головами пары бегущих.

Чистик нагнал их, как только они двинулись вниз по спиральной тропке. Опираясь на трость, поддерживаемый девушкой в алом, Шелк ковылял довольно-таки быстро, однако Чистик без церемоний вцепился девушке в волосы.

— Прости, патера, но иначе никак.

Рука Шелка потянулась к брючному поясу, но Чистик оказался проворнее: толчок в грудь, и Шелк спиною вперед рухнул на дно меньшей ямы.

— Слушай! – воскликнул незрячий бог совсем рядом.

Покорно замерев и навострив уши, Чистик услышал нарастающий свист следующей бомбы за целую секунду до того, как бомба достигла земли.

На тело умирающего авгура у ног Шелк взирал с радостью и сожалением: в конце концов, это ведь не кто-нибудь – он сам! Возле тела преклонили колени Кетцаль с еще одним авгуром, невысоким, намного моложе, девушка в ризах авгура и некто четвертый, возможно, ровесник Кетцаля.

Четки покачивались в воздухе, вычерчивая один знак сложения за другим.

— Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, патера Шелк, сын мой, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего..

Хорошо-то как.. а когда все это закончится, он сможет уйти. Куда? Неважно. Куда пожелает. Главное, он наконец-то свободен, и, хотя наверняка будет порой скучать по своей старой келье, свобода гораздо, гораздо лучше. Конечно, глядя вверх сквозь крылокаменный потолок, он видел одну только землю, но знал: дальше, над нею – весь Круговорот, не говоря уж о бескрайних просторах неба.

— Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал невысокий авгур, вновь начертав в воздухе символ сложения.

А ведь, если вдуматься, символ сложения никак не может принадлежать исключительно Пасу. Символ сложения – крест. Точно такие кресты рисовала майтера на аспидной доске, когда Шелк, еще мальчишкой, осваивал арифметику. Символ Паса – вовсе не крест, но пустотелый крест. С этими мыслями Шелк потянулся к собственной шее, но обнаружил, что его пустотелый крест куда-то пропал.

— Я же властью, мне данной навеки, прощаю тебя, патера Шелк, во имя всех бессмертных богов, – заговорил старый авгур. – Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, Божественной Эхидны..

— Во имя Предивной Мольпы, – подхватил авгур помоложе, – во имя Сумрачного Тартара, во имя Высочайшего Иеракса, во имя Премудрой Фельксиопы, во имя Беспощадной Фэа, во имя Могучей Сфинги..

— А такоже во имя всех меньших богов, – подытожил старший из авгуров.

Крылокамень сменился землей, а земля – воздухом невиданной, небывалой прозрачности и чистоты. Здесь обнаружились Чистик с Гиацинт; из-под обломка крылокамня, скатившегося с наклонной осыпи, высунулась, сжимая пальцы, нащупывая что-то, стальная рука. Охваченный восторгом, Шелк воспарил ввысь.

Еще немного, и воздушный корабль тривигантцев превратился в бесконечно далекого коричневого жучка, а Златая Стезя приблизилась настолько, что Шелку сделалось ясно: ею путь отнюдь не заканчивается. Опустившись на нее, он обнаружил, что это полоска тоненькой золотой мишуры, тянущаяся вдоль круговорота величиной не больше яйца. А где же мычащий жертвенный скот? Где же духи других умерших? А, вот же! Двое мужчин и две женщины..

Моргнув, Шелк в изумлении поднял брови и вновь озадаченно заморгал.

— О, Шелк! Сын мой! Сынок!

Обнявшись, оба прослезились от счастья.

— Матушка!

— Шелк, сын мой!