Литания Длинного Солнца

IV С ночной стороны

За город они выбрались довольно поздно. Небесные земли за черной полосой тени сделались столь отчетливыми, яркими, какими Шелк (обыкновенно ложившийся рано, а просыпавшийся с ростенью) их, пожалуй, не видывал никогда. В их дивной красоте тонули все мысли, и Шелк глядел, любовался ими под цокот копыт, позабыв обо всем на свете. Вон безымянные горы, до краев заполняющие необъятными черными тенями нетронутые, неприступные долины.. а вон саванна, и степь, и прибрежная равнина, окаймляющая воды озера, наверняка куда глубже, обширнее озера Лимна.. и все это высилось куполом в сумрачном небе ночи, залитое сиянием солнца.

Ведя его за собою грязными, не на шутку опасными улочками Орильи, Чистик заметил:

— Ох и чудные же вещи, патера, порой происходят на ночной стороне! Ты о них, надо думать, понятия не имеешь, но уж поверь: слово-лилия.

— Имею, и еще как, – заверил его Шелк. – Не забудь, мне многие исповедуются, а на исповедях чего только не услышишь. По крайней мере, мне довелось выслушать несколько крайне, крайне странных историй, хотя пересказать их я, разумеется, не могу. Но ты-то, должно быть, видел подобные вещи воочию, а воочию они, наверное, еще удивительнее.

— Да я это только к тому, – продолжал Чистик, – что ни разу еще не слыхал ни о чем хоть немного чуднее сегодняшней твоей затеи. И сам ничего чуднее еще не видывал.

Шелк испустил тяжкий вздох.

— Могу я кое-что сказать как авгур? Я понимаю, это оскорбит великое множество народу, а оскорблять тебя мне, Милостивая Наша Фэа тому свидетельница, совершенно не хочется, но.. но раз-то в жизни могу я дать себе волю?

— Если речь о том, чего тебе не хотелось бы говорить на людях.. я, наверное, лучше бы воздержался.

— Напротив, – возможно, чересчур горячо объявил Шелк, – жаль, я не могу высказать этого всему городу!

— Потише, патера, а то, не ровен час, тебя вправду весь город услышит.

— Помнишь, я говорил, что со мной разговаривал бог?

Чистик кивнул.

— Вот мы с тобой шли, а я только об этом и думал. Положа руку на сердце, думать о чем-то еще сейчас трудновато. Например, прежде чем говорить с этим.. с этим злосчастным Мускусом.. ну да, прежде, наверное, следовало бы дважды обдумать все, что я хочу сказать, а я вовсе об этом не думал – ну, разве что так, мимоходом. Думал я большей частью об Иносущем, причем даже не о его словах, а.. а вспоминал, каково было слушать его, сознавать, что он здесь, со мной!

— Ты прекрасно справился, патера, – возразил Чистик, к немалому удивлению Шелка, положив руку на его плечо. – Все сделал как надо.

— Не соглашусь, однако и спорить с тобою сейчас не стану. Я вот что хотел сказать: на самом деле в моей затее – и даже в твоей, Чистик, помощи с оной – нет совершенно ничего странного. Вот скажи: солнце когда-нибудь угасает? Гаснет совсем, как задутая тобой либо мною лампада?

— Не знаю, патера. Сроду над этим не думал. А оно гаснет?

Однако Шелк лишь молча шагал рядом вдоль грязной, топкой после дождя улочки, стараясь не отставать от Чистика ни на шаг.

— Я так думаю, нет. Кабы гасло, отсюда, с темной стороны, небесных земель было бы не видать.

— Вот точно так же, Чистик, обстоят дела и с богами. Они говорят с нами постоянно, все время, как солнце все время светит. Просто когда темная туча, называемая нами тенью, заслоняет от нас свет солнца, люди говорят: настала ночь, или, как ты, поминают темную сторону, хотя с этим выражением я лично до переезда на Солнечную не сталкивался.

— А оно на самом деле означает не ночь.. не совсем ночь, патера. Значит оно.. как бы сказать.. вот гляди: есть у нас дневная жизнь, так? Обыкновенная, и дела в ней ведут как обычно. А есть другая жизнь, жизнь наоборот. Вот про нее-то, когда все дела ведутся втемную, с ночной стороны тени, и говорят: «темная сторона». Или «ночная».

— С ночной стороны тени мы живем всего половину дня, – возразил Шелк, – а вот с ночной стороны преграды, отделяющей нас от богов, пребываем почти постоянно, на протяжении всей жизни. На самом же деле так не годится. Так жить нельзя. Пойми: в том, что я сумел углядеть тоненький лучик света, нет, нет ничего удивительного! Напротив, подобное должно считаться самой обычной вещью во всем круговороте.

Вопреки ожиданиям, Чистик не рассмеялся, чем изрядно удивил и обрадовал Шелка.

На окраине они наняли у какого-то из знакомцев Чистика пару ослов: рослого, серого – для Чистика и черного, более скромных статей – для Шелка.

— Мне же его еще назад вести, – объяснил Чистик. – Предупреждаю заранее: тебе я его не оставлю.

Шелк понимающе кивнул.

— Тебя ведь, патера, как я и говорил, непременно прихватят. Нет, с Кровью ты, может, и поговоришь, но уже после. После того, как попадешься. Не нравится мне такой расклад, но по-другому не выйдет, а значит, тебе на обратном пути осел уже ни к чему, и расставаться с залогом, оставленным за него хозяину, я не намерен: на рынке за этакие деньжищи двух ослов ничуть не хуже этого можно купить.

— Я понимаю, – заверил его Шелк.

И вот теперь, в то время как ослы рысцою несли обоих вдоль узкой, практически неразличимой (по крайней мере, для Шелка) тропы, Шелк, то и дело цепляя коварную каменистую почву носками единственных приличных ботинок, вспомнил слова Чистика и не на шутку встревожился.

— Еще в городе, нанимая нам этих ослов, ты сказал, что Кровь неизбежно изловит меня, – заговорил он, оторвав взгляд от небесных земель. – Как он, по-твоему, обойдется со мной, если вправду изловит?

Чистик оглянулся назад. В тени густых зарослей лицо его казалось расплывчатым бледным пятном.

— Не знаю, патера, однако прием тебе не понравится, это уж точно.

— Может быть, и не знаешь, но догадаться сумеешь куда вернее, чем я, – возразил Шелк. – Ты ведь знаком с Кровью лучше, бывал в его доме и наверняка знаком с полудюжиной человек, хорошо его знающих. И дела некие с ним вел.

— Не то чтоб вел, патера.. пробовал.

— Ладно, пусть только пробовал, но все равно, надо думать, успел понять, что он за человек. Решится ли он прикончить меня, вломившегося в его дом, да еще с угрозами? Я ведь всерьез намерен пригрозить ему убийством, если он не вернет наш мантейон Капитулу.. ну, разумеется, при условии, что дело дойдет до этого.

— Надеюсь, нет, патера.

Из глубин памяти незваным, непрошеным всплыло лицо Мускуса, во всем совершенное и в то же время порочное, точно лик демона.