Литания Длинного Солнца

Майтера Мрамор, точно веером, помахала перед собою тонкой брошюркой. В ее щеках находились змеевики.. да, схема их больше не вызывалась из памяти, однако в наличии змеевиков она практически не сомневалась. Основные – в ногах, а в щеках – вспомогательные.. те самые, в которых жидкость, сообщающая ей какие-никакие силы, вступает (либо как минимум должна вступать) в тесный контакт с титановой лицевой панелью, в свою очередь пребывающей в непосредственном соприкосновении с кухонной атмосферой..

Каковой полагается быть значительно прохладнее.

Но нет, тут у нее ошибка. Когда-то она определенно выглядела – почти наверняка выглядела – совсем как био. И на щеках имелось покрытие из.. из некоего материала, весьма вероятно препятствовавшего теплообмену. Как она сказала на днях милейшему патере Шелку? Три века? Три сотни лет? Видимо, десятичная запятая съехала – наверняка, наверняка съехала – влево..

Да. Да. Вне всяких сомнений. В то время она выглядела совсем как био, черноволосая краснощекая девушка-био. Как Георгина, несколько старше нее, но из рук вон плохо разбиравшаяся даже в арифметике, а в десятичных дробях путавшаяся самым прискорбным образом, умножая одну на другую и получая результат с двумя запятыми разом, мешанину цифр, в которой не найти смысла даже Его Высокомудрию.

Свободной рукой майтера Мрамор помешивала овсянку. Ну вот, готова.. едва вовсе не разварилась.

Сняв кастрюльку с плиты, майтера Мрамор вновь обмахнула лицо брошюркой. За дверью, в трапезной, с достойным всяческого подражания терпением ждала завтрака малышка майтера Мята.

— Лучше поешь сейчас, сиба, – посоветовала ей майтера Мрамор. – Возможно, майтере Розе нездоровится.

— Хорошо, сиба.

— Что это? Повиновение?

Брошюрку, порхавшую перед лицом майтеры Мрамор, украшало водянистое, бледное изображение Сциллы, резвящейся в воде с рыбой-луной и белугой, однако прохлады воздуху оно не прибавляло ничуть.

— Ты вовсе не обязана повиноваться мне, сиба.

— Но ведь ты, сиба, старшая!

Обычно звучавшая еле слышно, сим утром речь майтеры Мяты обрела твердость и чистоту, однако изрядно разогревшаяся майтера Мрамор этого не заметила.

— Тебе еще не хочется есть? Я же вовсе не настаиваю, чтоб ты немедля принялась за еду, – просто кашу с плиты настало время снимать.

— Мне хочется того же, чего хочешь ты, сиба.

— Схожу-ка я наверх: вдруг майтере требуется моя помощь, – осененная новой мыслью, решила майтера Мрамор. – И миску каши на подносе с собой прихвачу.

Да, мысль неплоха: таким образом, майтера Мята сможет позавтракать, не дожидаясь старейшей сибиллы.

— Но для начала положу овсянки тебе, а ты должна съесть ее всю без остатка.

— Если тебе так угодно, сиба.

Майтера Мрамор вынула из буфета миску майтеры Розы и старенькую щербатую миску, якобы предпочитаемую всем прочим майтерой Мятой. Подъем по лестнице наверняка закончится перегревом, однако она не подумала об этом вовремя, а значит, похода наверх уже не избежать.. С этими мыслями майтера Мрамор раскладывала овсянку по мискам, пока половник не растворился в воздухе, обернувшись облачком цифр, и в изумлении уставилась на него. Надо же.. сколько раз она объясняла ученикам, что монолитные, цельные объекты состоят из роящихся атомов, и ошибалась! Оказывается, каждый цельный предмет, даже каждая цельная мысль – рой цифр! Закрыв глаза, майтера Мрамор велела себе зачерпнуть из кастрюли с овсянкой еще половник, бросить брошюрку, ощупью отыскать край миски и вывалить в нее еще толику каши.

Подъем по лестнице оказался не настолько обременительным, как она опасалась, но вот беда: второй этаж киновии бесследно исчез, уступив место аккуратным рядкам увядающей зелени, плетям лоз и нацарапанному мелом призыву: «ШЕЛКА В КАЛЬДЫ!»

— Сиба? – негромко, будто откуда-то издали, донесся до нее голос майтеры Мяты. – Сиба, что с тобой?

Кривые буквы и крылокаменная стена тут же распались на цифры.

— Сиба?

— Да. Да, я шла наверх, не так ли? Навестить майтеру Бетель, – откликнулась майтера Мрамор, рассудив, что это уж точно не встревожит робкую, крохотную майтеру Мяту. – И лишь на минутку вышла сюда, слегка поостыть.

— Боюсь, майтеры Бетель с нами больше нет, сиба. Быть может, ты хотела сказать «навестить майтеру Розу»?

— Да, сиба. Да, в самом деле.

Так, хорошо. Вот эти полосы пляшущих цифр – определенно ступени, только куда они ведут? К дверям или на верхний этаж?

— Должно быть, я несколько сбита с толку, майтера. Сегодня так жарко..

Плеча коснулась чья-то рука.

— Мужайся, сестра. Быть может, тебе тоже понравится так обращаться ко мне? Мы ведь с тобой вправду сестры.

Перед глазами время от времени мелькали ступени настоящей лестницы под узкой полоской ковра со стершимися узорами, который ей столько раз доводилось подметать.. Еще немного, и коридорчик закончился дверью в угловую спальню, в спальню майтеры Розы. Постучавшись, майтера Мрамор с удивлением обнаружила, что костяшки пальцев прошибли полотно двери насквозь, и разглядела внутри, за проломом, до сих пор лежащую в постели майтеру Розу – рот и глаза открыты, по щекам, словно черные оспинки, расползлись мухи..

Войдя в комнату, майтера Мрамор разорвала от ворота до подола ветхую ночную рубашку майтеры Розы, обнажив ее грудь, сбросила одеяния, аккуратно накинула их на спинку кресла, вскрыла собственную грудную клетку и словно бы нехотя принялась за обмен агрегатами. Кое-что из принадлежавшего усопшей сибе, вставив на место и испытав, пришлось забраковать.

«Сегодня тартлица, – подумалось ей, – однако майтера ушла от нас, а посему содеянное нельзя счесть воровством. Так, это мне ни к чему..»

В стекле на северной стене возникло изображение рыбачьей лодки, мчащей по озеру на всех парусах. Рядом с кормчим стояла обнаженная девушка со сверкающим перстнем на пальце, и майтера Мрамор, также обнаженная, поспешила отвести взгляд.

Голова Шелка болезненно ныла, веки словно бы склеились намертво. Низенький, толстый, но отчего-то огромный, над ним, сжав кулаки, дожидаясь, когда он откроет глаза, возвышался советник Потто. Где-то там.. где-то там должен быть мир и покой. Поверни ключ в обратную сторону, и танцовщики поведут пляс от конца к началу, и музыка заиграет задом наперед, и минувшие ночи вернутся..

Тьма. Мерный, невообразимо умиротворяющий глухой стук. Колени подтянуты кверху, руки молитвенно сложены у груди. Бессловесное созерцание, отсутствие надобности в пище, в питье, в дыхании.