Печать Забытой Эпохи

Глава 6. Живой камень, горячая ванна и яблочный пирог

Пар в купальне стоял такой плотный, что сквозь него с трудом угадывались очертания массивной медной ванны на кованых львиных лапах.

Я повернула тяжелый латунный вентиль, перекрывая струю. Вода перестала с гулким плеском бить о металлическое дно, и в помещении воцарилась блаженная, влажная тишина, нарушаемая лишь мерным потрескиванием теплых базальтовых плит под ногами.

Боже, какое это было неземное, ни с чем не сравнимое счастье — стоять босыми ногами на полу с подогревом после трех дней тряски по ледяным ухабам в продуваемой всеми ветрами карете!

Я быстро расстегнула пуговицы на лифе своего темно-серого дорожного платья, стянула его через голову и аккуратно повесила на деревянную вешалку в углу. Следом на скамью отправились нижняя полотняная юбка, потемневшие от дорожной пыли шерстяные чулки и узкий корсет, впивавшийся в ребра последние сутки.

Оставшись в чем мать родила, я подошла к высокому овальному зеркалу в потускневшей бронзовой раме и впервые за все это время внимательно, без спешки оглядела себя.

Тело графини Верадель фон Райс было моложе моего прежнего, земного — лет двадцать восемь, максимум тридцать. Тонкая талия, высокая аккуратная грудь, длинные стройные ноги. Но годы столичного затворничества, нервных придирок Джулиана и вечного недоедания оставили на ней свой след: ключицы некрасиво выпирали, кожа была бледной, почти прозрачной с сероватым оттенком, а под большими карими глазами залегли глубокие тени усталости.

— Ничего, девочка, — тихо сказала я своему отражению, коснувшись пальцами прохладного стекла. — Мясо нарастим, румянец вернем. Главное, что кости целы и голова на плечах работает. А паразитов мы из нашей жизни уже вычеркнули.

Я шагнула через высокий борт ванны и с тихим стоном наслаждения погрузилась в обжигающую, пахнущую кремнием и горными травами воду.

Каждая мышца, каждый зажатый в спазме сустав отозвались волной благодарного тепла. Вода из древнего термального источника оказалась удивительно мягкой, почти маслянистой на ощупь. Она не просто смывала дорожную грязь — она вытягивала из пор тупую ломоту, страх и остатки чужой душевной боли.

На деревянной полочке у стены стоял пузатый глиняный горшочек с мыльной пастой из мыльного корня и сушеных цветков ромашки, заботливо припасенный Агатой. Я зачерпнула горсть пахучей массы, взбила ее в густую пену и принялась методично, с истинным наслаждением отмывать свои длинные густые волосы, смывая с них столичную пудру, копоть постоялых дворов и запах чужого горя.

Когда я наконец выбралась из остывающей ванны, завернувшись в огромное, пахнущее сухой лавандой льняное простырало, я чувствовала себя заново родившейся.

В спальне было тепло, сухо и пахло свежим деревом.

Я подошла к своему единственному дорожному сундуку, откинула тяжелую кожаную крышку и достала смену одежды. Выбор был невелик — Джулиан позволил забрать только повседневные вещи, — но среди них нашлось прекрасное, глубокого темно-сливового цвета платье из тонкой, мягкой мериносовой шерсти. Никаких кричащих столичных оборок и корсетов-душегубок: строгий приталенный силуэт, закрытый воротник-стойка с тонкой полоской белого батиста и удобные прямые рукава.

Я натянула свежие чулки, надела удобные мягкие туфли из мягкой телячьей кожи для дома, застегнула пуговицы на платье и принялась за волосы. Расчесав еще влажные густые каштановые пряди деревянным гребнем, я заплела их в свободную, тяжелую косу и закрепила на затылке гладкой костяной шпилькой.

Ни грамма белил, ни капли фальши. В зеркале отразилась статная, породистая женщина с прямым, спокойным взглядом, знающая себе цену и готовная к любым вызовам.

Снизу, со стороны парадной лестницы, потянуло умопомрачительным ароматом топленого масла и печеных трав.

Живот отозвался требовательным урчанием, напомнив, что чашка травяного отвара на завтрак — это хорошо, но сытый желудок для руководства замком куда важнее.

Я спустилась на кухню.

Там царила атмосфера чистого, незамутненного праздника.

Агата успела до блеска начистить медные кастрюли, висевшие теперь ровным строем над разделочным столом. Сама кухарка, раскрасневшаяся, в белоснежном свежем переднике, хлопотала у стола, на котором ровными рядами стояли глиняные миски с припасами.

— Батюшки, барыня… — кухарка замерла, окинув меня сияющим взглядом, и всплеснула руками. — Да вы ж краше столичной королевы стали! Глазоньки блестят, личико белое, румяное… Вот что вода живая делает!

— Вода и чистое белье, Агата, творят чудеса посильнее любой магии, — улыбнулась я, подходя к столу и оценивающе оглядывая выставленные ингредиенты. — Ну, показывай, что удалось найти в закромах.

— Всё по вашему наказу обшарила! — с гордостью отчиталась женщина. — В дальнем ларе на леднике нашла туесок с сушеными яблоками — батюшка ваш покойный, видать, еще запасал, но яблоки чистые, на меду сушеные, пахнут летом! Муки пшеничной, грубого помола, наскребла горшка два. Шесть яиц свежих из деревенского оброка нашлось — староста еще до морозов завез, я их в холодном песке держала, целы-целехоньки! И горшочек верескового меда, густого, как янтарь.

— Великолепно. Этого более чем достаточно для королевского десерта, — я закатала рукава платья, чтобы не испачкать тонкий батист манжет. — Доставай глубокую глиняную миску, Агата, и веничек из сухих березовых прутьев. Будем делать тесто.

— Из прутьев? — моргнула кухарка.

— Именно. Венчик нам нужен, чтобы взбить яйца с медом в крепкую пену.

Пока Агата споласкивала связку чистых тонких прутиков, я занялась яблоками. Сушеные дольки были твердоваты, поэтому я высыпала их в миску и залила крутым кипятком, добавив щепотку сушеной перечной мяты и ложку верескового меда. Сухофрукты на глазах начали набухать, впитывая влагу и распространяя по кухне густой, кисло-сладкий аромат летнего сада.

— Смотри, Агата, в чем главный секрет настоящей шарлотки, — я разбила в широкую глиняную миску яйца, добавила две щедрые ложки меда и принялась быстро, ритмично взбивать массу самодельным венчиком.

Рука двигалась по кругу, насыщая смесь воздухом. Через несколько минут яйца с медом превратились в пышную, кремовую пену цвета топленого молока, увеличившись в объеме втрое.

— Господи Исусе… — прошептала Агата, заглядывая в миску через мое плечо. — Ни капли масла, а пышно-то как, словно сливки сбили!