Страница 9 из 11
Да, пора и ему было возвращаться назад. Тем более что уходила ночь и Зимний дворец и впрямь догорал, оставляя черный остов в середине столицы и темное от дыма небо над спящим Санкт-Петербургом. Эрмитаж, к счастью, удалось спасти. Еще дорога домой, пара часов сна, а потом, о ужас, пора на службу, где его, как и других, ждет еще один небольшой и судьбоносный ад.
– А дворец – что дворец? – риторически рассуждал извозчик. – Он и без нас догорит. Ну как полыхал, а? Нет, без нечистой тут точно не обошлось. Так что, едем? Ты мне еще денежку должен, и за простой в том числе.
– Ты прав, голубчик, – кивнул Аполлон. – Едем.
Все так и случилось. Светозаров вернулся на Фонтанку, бросил Прохору: «Беда, мой друг, беда!» – «Что ж теперь будет, Аполлон Аполлонович?» – вопросил Прохор. «А что теперь будет? – легко ответил вопросом на вопрос барин. – Теперь нас всех повесят, и тебя тоже». – «А меня-то за что?» – едва не заплакал Прохор. «За то что слугой был моим верным, – ответил Светозаров, – теперь всех наших слуг вместе с нами перевешают». Так и плюхнулся Прохор на стул. Запугавший его Аполлон допил рябиновую, закусил холодной телятиной с хреном и в спальне повалился в кровать. Едва сил хватило сбросить одежду. Спал он недолго и мучительно, потому что видел во сне все то же пожарище.
Проснулся Аполлон в угнетенном состоянии, обреченно выпил свой утренний кофей, без завтрака, нынче кусок в горло не лез, и поехал на службу как на казнь.
Да, было кое-что еще! Там, во сне. Он увидел ее – эту красоту в собольей шубе и белоснежной шапке! Красоту, смотревшую на него. И когда он ехал в санях и закрывал глаза, то вновь и вновь видел ее – незнакомку с персидскими глазами и бровями вразлет, с резко по-восточному очерченным пухлым ртом. Видел ее пронзительный, чуть насмешливый, повелительно-царский взгляд и снисходительную улыбку хозяйки всего, что ее окружает.
В Гофинтендантской конторе их встретил бледный как смерть граф Кутайсов. Собрал в присутственной зале и сказал:
– Господа! Тот Зимний дворец, что мы знали, дом государев, отстроенный при Екатерине архитектором Растрелли, – он в отчаянии потрясал пальцем перед собой, – где звучали шаги Ломоносова и Державина, Суворова и Кутузова, Карамзина и Жуковского, канул навсегда в Лету. Не уберегли мы его! Позор, позор! Готовьтесь к Голгофе, господа. Следствие уже началось, возглавил его сам Бенкендорф, и он, можете не сомневаться, с нас три шкуры спустит.
– Что же нам делать, Иван Павлович? – спросил Аполлон Светозаров. – Мы ведь должны как-то оправдаться? Перед его императорским величеством?
– Доставайте все планы Зимнего и ищите, где и что мы могли проглядеть, что оплот империи и дом государев огню отдали! Вот что нам делать, милостивые соратники. – Он взялся за сердце: – А можно просто взять и помереть от стыда и горя. Но лучше – искать и найти истинную причину пожара и доказать нашу невиновность! Иначе «Третье отделение» нас в порошок сотрет!
Не зря Аполлон Светозаров числился одним из лучших в своем деле чиновником, обладавшим интеллектом и смекалкой, не упускавшим ни одной мелочи. Он провел свое дотошное следствие, и вот что оказалось. У его императорского величества служил законный любимчик – талантливый архитектор и художник Огюст Монферран, выписанный еще Александром Первым из Парижа в Россию. Оказывается, это он установил по велению императора великолепную резную стену, а внести ее в списки для Гофинтендантской конторы как-то все позабыли. На нее из печной трубы и падали искры. А Зимний дворец был на три четверти построен из дерева. Только стены каменные. Даже все лестницы, не говоря о перекрытиях и пролетах, были сделаны из дерева. Вот так в мгновение ока и обрушился огонь на императорский дворец, родившись буквально из одной искры. Отчет отправили государю в Михайловское, и он был принят. Никого не повесили и не расстреляли, не сослали в Сибирь или на Соловки. Никто не был наказан – благородный император понял, что он сам на пару со своим любимчиком Монферраном и был виновен в фатальном пожаре на Дворцовой площади.
Но козел отпущения был нужен – и на эту неблаговидную роль выбрали Гофинтендантскую контору. Ее просто расформировали. Графа Кутайсова перевели на заслуженный отдых, вернее, в Государственный Совет, увы, с напрочь разбитым сердцем. Графу оставалось жить всего три года. Но, отпуская своих чиновников, он вызвал к себе Аполлона Светозарова и сказал ему:
– Благодарен буду вам по гроб жизни, голубчик. Если бы не вы, всем бы нам не поздоровилось. Ум у вас хваткий, взгляд зоркий и годков вам еще не так много, а точнее – совсем мало. У вас большое будущее, чувствую это. Но сейчас вам надо отсидеться подале от столиц. Я выхлопотал вам должность инспектора государственных имуществ в Митаве, столице Курляндской губернии. А когда все уляжется – вернетесь в Петербург…
– Я бы хотел, Павел Иванович, поначалу в Европу съездить – в Берлин и Париж, в Рим, а потом уже и за новой должностью.
– Воля ваша, Аполлон Аполлонович, поезжайте – заслужили, ей-богу! А когда решите, что проветрились – возвращайтесь в матушку-Россию продолжать путь верного царского чиновника, отечества слуги покорного, – слезы затеплились в его глазах, – стража самой могущественной империи под небесами.
Аполлону Светозарову хватило бы и своих денег на путешествие, но добрая тетушка, с которой он никак не мог встретиться, вновь вызвалась помочь. «И даже не спорь со мной, милый мой Аполлоша, – написала она ему. – Поезжай и ни в чем себе не отказывай. Молодость только одна – успей побольше. За границей, может быть, мы и встретимся. Хотя я в данный момент уезжаю в Испанию, а оттуда в Африку». Ох уж эта его тетушка! И вот молодой путешественник пролетел Варшаву и Чехию, сделал остановку в землях Германии и только потом оказался во Франции.
Он решил поселиться недалеко от Лувра, чтобы иметь возможность ежедневно в течение двух недель посещать один из самых великих музеев мира, о котором столько слышал от знакомых путешественников. Именно две недели Светозаров намеревался пожить в Париже, прежде чем отправиться на юг Франции, а потом уже и в Италию, от которой он тоже хотел откусить кусочек.