Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 84 из 273

Позже, лежа под фордеком, бок о бок со мной, Взморник снова спросила:

— Так неужели ты не понимаешь, отчего мне пришлось сегодня прятаться от тебя?

Я полагал, будто прекрасно это понимаю, однако свой ответ уже высказал и потому спросил:

— Отчего же?

— Оттого, что сама тебя принудила.. и не позволила..

— Ты ни к чему меня не принуждала, – возразил я.

— Еще как принуждала. Пением. Это все она, моя песня. Стараюсь, стараюсь забыть ее..

— Может, из-за твоего пения мне и захотелось тебя сильнее, чем когда-либо прежде, но делать то, что я натворил, ты меня вовсе не принуждала. Я поддался собственной похоти, а должен был сдержаться.

Молчание Взморник затянулось настолько, что я едва не уснул, но тут она подала голос:

— Этой песне меня выучила та подводная женщина. Забыть бы и ее тоже..

— То есть твоя Матушка? – переспросил я.

— Она мне не мать.

— Но ты же сама звала ее Матушкой.

— Потому что ей так хотелось, а я.. я помню большую лодку и женщину, разговаривавшую со мной, а порой носившую меня на руках. Наверное, она и была моей матерью.

Я согласно кивнул, но, тут же сообразив, что Взморник меня не видит, прибавил:

— Да. Видимо, да.

— А после помню только ту подводную женщину. Хотя на женщину она совсем не похожа – разве что придаст вид женщины.. части себя.

— Понимаю.

— А сама она с виду совсем другая, большая очень.. но тоже женщина. Велела мне звать ее Матушкой, я и звала. А настоящая моя мать, наверное, утонула, и эта, подводная, ее сожрала.

— Морская богиня.. а ее имя ты знаешь?

— Нет. Если и знала когда-нибудь, то забыла и очень этому рада. Не хочу ее больше помнить, да и ей самой этого тоже не хочется. Уж это-то я о ней помню. Хочешь, я тебе снова спою?

— Нет, – ответил я, ничуть не погрешив против истины.

— Тогда постараюсь забыть эту песню.

Погружаясь в сон, я услышал (а может, мне это просто почудилось), как она продолжила:

— ..и воду забыть, и подводную женщину, и лодки с людьми под водой. Потому и не стала есть твою рыбу. Не хочу, не хочу больше есть ни рыбы, ни мяса утопленников.. Мальчишка ведь принесет нам что-нибудь поесть?

Возможно, я ответил на это невнятным мычанием, но точно не помню – ведь сколько времени с тех пор прошло.

— А по-моему, нет. Сам съест все, а к нам вернется с пустыми руками.

Что ж, в этом она ничуть не ошиблась.

Помню, впервые за ту ночь погружаясь в крепкий, глубокий сон, я подумал, что Взморник забывает богиню, которую звала Матушкой, поскольку Крайт (его она называла просто «мальчишкой») намеревался звать ее «маменькой». Что на борту шлюпа есть место лишь одной матери, а если так, принадлежит оно Взморник.

Место жены в моей жизни также имелось только одно. Сквозь муть в слипающихся глазах я увидел тебя, Крапива, бедняжка моя, меркнущей, меркнущей, погружаясь в прозрачную синюю воду, будто тот молоток, что я держал на шлюпе, но в один прекрасный день уронил за борт и глядел, как он тонет, увлекаемый железной головкой книзу, а деревянной рукоятью кверху, становится все меньше и меньше, утрачивает четкость очертаний, навек поглощаемый морскими водами. В то время моя любовь к тебе, словно рыболовная леса, тончайшая, незримая нить, вытравливалась кубит за кубитом, фатом за фатомом, пока не придет час вновь вытянуть тебя на поверхность.

Ты обижаешься? Ничуть тебя в том не виню. Вот ты – ты обвиняй меня, сколько пожелаешь, и чем сильнее, тем сильнее я буду рад. Позволь лишь сказать однажды и навсегда, что песня, перенятая Взморник от морской богини, отнюдь не околдовала меня, не лишила рассудка. Воспламенила? Да, разумеется. Но не околдовала неодолимо. Я мог бы встать и уйти. Да, в таком случае ингум увидел бы мое восставшее мужское достоинство, стал бы свидетелем моих мук и высмеял бы меня, избрав для насмешек самый подходящий, на его взгляд, момент.. но все это пустяки. Сущие пустяки.

Еще я мог бы, зажав Взморник рот ладонью, заставить ее замолчать. Разумеется, осрамился бы, так как сам же грозил ей побоями, если откажется петь для меня, однако я вон сколько раз в том или сем смысле выставлял себя на позор, и ничего – хуже вовсе не стал..

А вот после этого стал, и намного. Намного.

И вот о чем еще должен тебе рассказать: ко мне, сделав вид, будто уверена, что я посылал за ней, пришла Чанди, отчего я вынужден прервать сию сбивчивую, бессвязную повесть, мало-помалу превращающуюся в письмо к тебе, дабы уговорить ее уйти.

* * *

Не помню, когда в последний раз брался за перо. До большой бури, да, но когда в точности? Надо бы датировать записи.. однако что скажут даты тем, кто прочтет мою повесть? Календарь в каждом поселении этого круговорота свой, и в каждом городе прежнего Круговорота свой, даже продолжительность года – и та у всех различается. Так уж устроил Всевеликий Пас, чтоб помешать нам объединиться против Майнфрейма, и календарь разобщает нас до сих пор. Допустим, назову я сегодняшний день и месяц по местному, гаонскому счислению: у нас нынче дусра агаста. Возможно, для тебя это имеет какой-то смысл, но если нет – невелика потеря.

Конъюнкция позади. Выдалась она, как я и опасался, скверной и даже превзошла худшие мои опасения. (Дела у нас до сих пор – скверней некуда.) Ингуми на Синий явилось множество, и многие остались здесь. На закате мои слуги запирают ставни, а как только прислуга уснет, я проверяю каждое окно во дворце лично, дабы убедиться, что ни одно не забыто.

В моей спальне пять окон, выходящих на север, шесть западных окон и пять южных. Прежде чем лечь в кровать, я проверяю все до единого дважды, а затем запираю единственную дверь на замок и засов, опасаясь визита ингуми либо подосланных убийц: о них забывать тоже не след.

Ингум сосет кровь, пока не наполнит вены и не насытит плоть, а после, вполне довольный, уходит своей дорогой, будто насосавшийся досыта клещ, однако в здешних краях, где земля для возделывания бесплатна, хватает тех, кому требуется земля, да побольше, получше, и, разумеется, люди, чтобы ее возделывать, причем чужие угодья, на их взгляд, неизменно лучше. Такие, позволь я им, сожрут мелких крестьян и не поморщатся.

Но я не позволю.