Страница 81 из 273
Посему занят я изрядно, но не настолько, чтоб не продолжить начатой в прошлом году повести, над которой так долго трудился. Нет, вопрос вовсе не в том, рассказывать ли правду, – разумеется да, это я вполне сознаю. Вопрос: многое ли из нее рассказать?
(«Закрытым хлебалом мух не наловишь», – посоветовал бы Свин. Жаль, нет его здесь, со мной, и некому дать мне этакий добрый совет!)
Уверен, Шелк, совокупившись с другой женщиной, признался бы в том Гиацинт, но толку от этой подсказки не так уж много: ведь Гиацинт не придала бы сему никакого значения или, по крайней мере, не особенно бы расстроилась. Многое ли он рассказал бы ей? Вот это вопрос так вопрос, и удовлетворительного ответа на него я дать не в силах. Поведал бы лишь о свершившемся факте? Но, может, подобная сдержанность только представит происшедшее в гораздо худшем свете, чем оно заслуживает?
Начиная труд, я думал умолчать о подобных вещах, но теперь понимаю: умолчи я о них, и сказанному мною не будет никакой, ни малейшей веры. Вне всяких сомнений, всю эту писанину надлежит сжечь до последнего клочка.
* * *
А впрочем, я знаю: мне в любом случае не поверят. Хари Мау и прочие не поверят даже, что я – тот, кто я есть, а к общему недоверию я приготовился с тех пор, как написал о столкновении с кожешкуром. Посему с этого места и впредь я буду рассказывать обо всем откровенно, словно на исповеди, без утайки и без прикрас. Конечно, в том крайне маловероятном случае, если моя дорогая бедняжка Крапива – или вообще кто-либо – прочтет это, написанное мною причинит ей немалую боль, но, по крайней мере, она сможет утешиться тем, что знает всю, даже самую неприятную правду.
Итак, о том, что я просил Взморник спеть, выше уже говорилось. Если уж выкладывать все без утайки, вначале я умолял ее, а под конец перешел к угрозам, и она уступила. Пропела всего лишь ноту-другую, пару словечек на некоем языке, отроду не звучавшем из человеческих уст, и я набросился на нее, сорвал нелепую юбку из куска парусины, впился в нее зубами, ногтями, пустил в ход кулаки.. одним словом, так обращаться с женщиной, кем она ни будь, нельзя.
Хотелось бы верить, что столь противоестественным порывам, кроме меня, не поддавался никто из людей.
Когда все это, наконец, завершилось, я, совершенно лишенный сил, уснул, а пробудившись, обнаружил, что мы довольно резво идем на северо-северо-восток, имея по левому борту холодный, густо поросший зеленью берег. В изумлении оглядев сушу, я бросил взгляд на корму и, увидев ингума, сидящего у румпеля, вытаращил глаза сильней прежнего.
Ингум довольно осклабился.
— Думал, не справлюсь?
Челюсть моя изрядно болела (болело вообще все, за редкими, по пальцам пересчитать, исключениями), но я кое-как ухитрился ответить:
— Ты сам сказал, что не умеешь.
— Правильно, не умею. Однако веревку-то натянуть могу, а маменька мне подсказала как и которую.
— Так здесь еще и твоя мать?
От перспектив впредь делить шлюп с двумя ингуми мне сделалось худо – физически худо. Усевшись на один из рундуков, я уронил голову на подставленные ладони.
— Нет, думаю, ее уже нет в живых. Речь о твоей второй жене, папенька. Так, понимаешь ли, людям придется все объяснять. Она ведь чересчур молода, чтоб быть мне родной матерью. Даже младше меня самого.
Я полоснул его взглядом, и он, не прекращая скалить зубы в улыбке, совсем как я не столь уж давно, приложил к губам палец.
— Думаешь притвориться моим сыном? Не нравится мне эта идея, – буркнул я, – а уж идея притворяться сыном Взморник – тем более. Где она?
Отвратительно безгубый, рот Крайта сжался до толщины нити.
— В ее случае – не сыном, а пасынком, а где она, я тебе, дорогой папенька, сказать не могу, так как обещал ей молчать. И ты мне тоже кое-что обещал. Около полудюжины разных вещей. Смотри, не забудь ни одной.
Я поднялся, подошел к сиденью рулевого и сел на планширь, так близко к Крайту, что коснулся локтем его локтя.
— Услышать нас, если говорить негромко, она сейчас может?
— Твердо уверен, папенька: меня – нет, не может. В равной мере уверен, что ты придержать голос дольше минуты.. ну ладно, двух, не сумеешь. Как всегда. Возможно, нам лучше всего прекратить разговоры вообще.
— Ты советовал лечь с ней и..
— И сделать то самое, что сделал ты, – закончил он за меня.
— И говорил все это, в то время как она стояла рядом, пока я оборачивал ее парусиной. И нисколько не волновался, что она тоже нас слышит.
— Я не волновался о том, что она услышит меня. Вдобавок, как бы там ни было, думала она в тот момент отнюдь не о нас с тобой. И даже не о своей юбке. Ты разве не заметил?
— Но все равно..
— Мысли ее – ты бы, наверное, сказал «дух» – витали далеко-далеко. И мы с тобой значили для нее куда меньше, чем для тебя – твой гус.
Вспомнив о Малыше, я огляделся и обнаружил его лежащим у моих ног.
— Вот видишь? А ведь он неспособен ходить бесшумно. «Топ-топ-топ, топ-топ-топ» за спиной.. но ты даже не заметил, как он подошел.
— Взморник в воде, верно? Прыгнула за борт и сейчас там, за лодку держится?
Однако, оглядев ватерлинию вдоль, насколько уж удалось, не поднимаясь с места, я обнаружил за бортом лишь волны.
— Нет..
Выражение лица Крайта не сказало мне о его мыслях ровным счетом ничего, но я почувствовал, что он встревожен, и, как ни странно, тревога придала ему необычайное сходство с человеком.
— Знаешь, объясню-ка я все как есть, чтоб ты впредь понимал.. а лучшей возможности для объяснений мне, видимо, не представится. Скажи, похож я на мальчишку?
Я отрицательно покачал головой.
Тогда Крайт обвел указующим жестом собственное лицо:
— Однако оно с виду выглядит совсем как мальчишечье, не так ли?
— Если тебе хочется услышать «да», пожалуйста. Мне не жалко.
— Нет. Мне хочется, чтоб ты сказал правду. Как заведено у нас.
(Уверен, он вовсе не собирался утверждать, будто ингуми всегда говорят правду: это само по себе оказалось бы чудовищной ложью.)
— Ладно. Сейчас ты похож на человека куда сильней, чем обычно. Намного сильнее, чем походил на людей во время нашего разговора в той яме. Однако на самом деле вблизи ты не похож ни на мальчишку, ни на одного из нас вообще.
Нос и подбородок Крайта на глазах исчезли, словно втянутые в лицо, надбровные дуги сгладились, и от его сходства с человеком не осталось даже следа.
— В тот день я, помимо прочего, дал слово не вводить тебя в заблуждение. Тот ненавидимый тобой человек..
— Патера Кетцаль?
Крайт кивнул.