Страница 76 из 91
Глава 55. Фрилав
Стекло опущено, влажный ветер треплет волосы, бросая их в лицо, и щекочет горло. Шэннон дремлет, уронив мне голову на плечо, а я смотрю в окно, изредка бросая косые взгляды на водительское место.
Хью не отрывает глаз от дороги.
За те несколько часов, что мы едем, он не произнес ни слова.
Смотрю на сильные пальцы, лежащие на руле так, словно он — его продолжение. На линию шеи, по которой хочется пройтись губами. На стаканчик остывшего кофе. И слезы замирают в солнечном сплетении мелкой и острой галькой.
Открываю рот, чтобы хоть как-то разрушить эту напряженную тишину, такую непрошенную в этом мире соленого воздуха и закатного солнца. И тут же закрываю, подавившись собственными мыслями. А что я скажу?
— Через полчаса заправка. Остановимся.
Голос спокойный и такой… чужой. И это спокойствие бьет сильнее самой лютой пощечины. Как-то в детстве я упала с качели и пропахала носом асфальт до каменной крошки. Кажется, мне и тогда не было так больно.
— Хорошо.
Шэннон ерзает на моем плече и накидывает себе на голову кофту, прикрывая лицо от розового света.
— Вы так и будете перекидываться лишь ничего не значащими фразами?
Хью молчит. Я тоже.
Невидимая стена между нами протянулась на сотни миль в ширину. Приложи ладонь — и не почувствуешь ничего, кроме холода. Ударь по ней — и пылинки не отлетит. Монолит и тишина вместо громкого стука сердца. И под ребрами — пустота. Им нечего больше удерживать в своих костяных оковах.
— Какие же вы придурки. Ну и молчите дальше.
Шэннон отворачивается от меня, опираясь лбом о дверцу старого пикапа. И я прикрываю глаза.
Я хотела бы сделать шаг навстречу. Но боюсь, что тогда боль станет еще сильнее.
На заправке закупаемся снеками и литрами энергетика.
— Это все вредно. И для желудка, и для кожи, и для нервной системы, — нудит Шэннон, но первая закидывается ядреной смесью из крепкого кофе и сахарного безумия.
— Жить вообще вредно.
Хью набрасывает мне на плечи свою красную толстовку и тут же отходит в сторону, проверяя, не спустило ли колеса.
— Вы так и будете молчать всю дорогу? — снова не выдерживает Шэннон и тычет пальцами мне под ребра.
— А что говорить? Ты же видишь, я ему больше не нужна.
Пожимаю плечами, согретыми теплом чужого тела, что так небрежно брошено на мое.
— Мэл, ты дура?
Она закатывает глаза и, не выпуская из рук жестянку с кофе, трет виски.
— Если бы ты была ему не нужна, он бы не поехал на другой конец штата ради незнакомой девчонки.
В груди из-под этой мелкой и острой галькой начинает пробиваться маленький росток надежды, но я упрямо его давлю ногами.
— Он просто хороший человек.
— А ты тогда просто большая дура.
Допив безвкусную бурду из банки, Шэннон садится на заднее сиденье, громко хлопнув дверью. А я смотрю на горящие тусклым светом вывески, вдыхаю запах бензина и дорожной пыли и борюсь с желанием броситься вперед и, вырвал у Хью из рук насос, положить его большие ладони себе на плечи. Прямо под плотную ткань толстовки. И чтобы каштаново-синие пряди падали на мое лицо, сплетаясь с рыжими кудрями в едином порыве. И чтобы в глазах напротив снова появились лукавые искорки. И чтобы его сердце под моими пальцами снова отстукивало лишь мое имя.
— Едем?
Хью поднимается с корточек и отряхивает ладони, вопросительно поглядывая на меня. На лбу пыльный след, на джинсах — зеленые пятна от травы. Не отстираются.
Вежливый тон. Отстраненное лицо.
Шэннон ошибается.
Тот вечер сломал все.
И снова мерное потряхивание машины, убаюкивающее лучше любой колыбельной. Проселочная дорога стелется под машиной ямами и ухабами. Звездное небо почти скрылось под пеленой тумана. И лишь птицы ночные издают немного пугающие звуки.
— Я сейчас место для остановки найду, — голос Хью в этой тишине звучит так громко, что Шэннон просыпается. — Надо передохнуть, глаза устали.
— Да… — она потягивается, упираясь ладонями в обшивку пикапа. — Без проблем. Девочкам тоже надо…отдохнуть.
Смущенно опускаю взгляд, хотя кого мне здесь стесняться? Хью, который чуть ли не на руках носил меня до туалета, когда я еле стояла на ногах? Кажется, будто это было в какой-то другой жизни.
Той, где мне не надо было делать вид, что я ничего больше не чувствую.
Через сорок минут выезжает к небольшой поляне, на которой уже стоит ярко разукрашенный фургон. У костра сидят люди в балахонистых цветных одеждах. Свирель в руках у одного из них издает такие приятные звуки, что хочется непременно присоединиться к этой дружной компании и тоже петь песни, кружиться вокруг взвивающегося пламени и не думать о проблемах, что ждут впереди. Но в прямой спине Хью угадывается явное напряжение. И я гадаю, остановимся мы здесь или поедем дальше.
Все решает Шэннон, выпрыгнувшая из пикапа.
— Фрилав, ребята!
Резинка соскальзывает с ее густых волос, и те рассыпаются по плечам черной волной. Широкая вязаная кофта медленно сползает со смуглого плеча, и я даже из машины вижу, как один из парней провожает это движение заинтересованным взглядом.
— Фрилав, сестра! Куда путь держишь?
Землисто-травяной пряный запах заполняет легкие, разбавляя соль, что осела в них. Хью выходит наружу, оставляя машину заведенной. Готов к любому повороту?
Но Шэннон, кажется, чувствует себя здесь как дома.
— Мэл, Хью! Идите к нам!
Она сидит на бревне у костра, изящно скрестив ноги. Тот самый парень протягивает ей банку пива и жареную сосиску.
— Бери, сестра, бери. Мир этот не любит одиночек, ибо мы братья в нем.
— И сестры, — кивает Шэннон, так впиваясь зубами в эту несчастную сосиску, словно голодала целую вечность до этого.
— Пойдем?
— Мэм, держись рядом. Поняла? — сильные пальцы запрокидывают голову, пытливо вглядываясь мне в глаза. — Ничего не есть, ни пить из чужих рук. Будут предлагать курнуть — отказывайся. Будут приставать — зови. Я всегда где-то на расстоянии вытянутой руки. Поняла?
Заторможенно киваю, не в силах оторваться от переливчатых искорок в голубом звездном небе, что отражается в его радужке.
— Вот и молодец.
А потом вечер превращается в калейдоскоп событий, где каждый друг другу и брат, и сестра. Песни под гитару и тихие звуки свирели. Живая, жирная земля под ногами, что горят от танцев. Сладковато-пряный запах, оседающий на коже и внутренностях. И много, много, много смеха…
Круговерть, где небо сливается с травой, а потом все накрывает огромная черная вода.