Мирэ

Мирэ села на скамеечку возле крохотного оконца и приготовилась ждать. Очень хотелось есть, от запаха квашеных овощей прямо слюнки текли. Тело все еще покачивалось в такт движению повозки, глаза закрывались…

Вдруг мягкая тяжесть на плечах и пронзительная боль в груди заставили ее вскрикнуть и открыть глаза. Сидя на задних лапах, словно кот, а передние положив Мирэ на плечи и вывернув морду набок, к левой груди присосался тигр и довольно урчал. Высосал левую грудь, потом правую и, мягко толкнув, повалил Мирэ в проход между горшками с кимчи. Мирэ поняла, что сейчас тигр овладеет ею и что лоно ее, пронзенное тянущей сладостной болью, к этому готово и на это согласно.

И только тут Мирэ осознала, что перед ней дух гор Хорани и если он в нее войдет, то станет ее хозяином. Она будет принадлежать духу, потому что за свое спасение обещала служить ему всю жизнь. А она должна родить мужу сына, как же иначе отблагодарить его за добро и заботу о ней и ее младшей сестре? И ведь мужу уже исполнилось тридцать, а у него до сих пор нет детей.

– Господин дух гор Хорани! У меня есть долг перед мужем! Позвольте мне остаться верной женой и родить ему наследника! – взмолилась Мирэ.

Дверь кладовки надсадно завизжала и распахнулась, дух Тигра в тот же миг растворился в потоке света. В проеме двери стояла тетушка Ли.

– Почему кричите? – громким шепотом спросила она.

– Сон приснился, – извиняющимся тоном пробормотала Мирэ. – Простите меня. – И принялась суетливо поправлять задравшийся подол юбки.

Тетушка Ли мелко замахала собранными щепотью пальцами, сверху вниз, слева направо, как махал на Мирэ рукой пастор из Ёнгиль[26]. А потом обмахнула себя, но уже справа налево и, достав из-под кофточки медный крест на шнурке, поцеловала его.

– У нас тут бывает, что духи залетают полакомиться, – призналась тетушка Ли. – Хочу кресты над дверью и окном нарисовать. А то по утрам замечаю, как будто меньше риса в кулях и кимчи в горшках, чем было с вечера. Даже черточками отмечала. И ведь точно: меньше!

Мирэ вспомнила, что на ней тоже есть крест, и стала шарить рукой по груди. Нефритовая бусина, что привязала в детстве ей на шею мать, была на месте, а креста не нащупала. Может, в пути шнурок развязался и крест соскользнул?! Или это дух Тигра с нее снял?

– Отец Басили[27] говорит, что через крест голодные духи не пройдут, – сообщила тетушка Ли.

– Чей отец? – не поняла Мирэ.

– Ничей. Нет у него детей. Главный шаман здесь. С богом Есу говорить может. Сильный шаман. У него на лице растет больше волос, чем у любого корейца на голове. И на голове тоже много. Он их не заплетает: торчат во все стороны из-под шляпы без полей. А от мужчин наших потребовал косы отрезать. Видно, чтобы с богом Есу напрямую не разговаривали, а только через него.

– И что? Отрезали? – ужаснулась Мирэ. Мужчина без косы – это унизительнее, чем без штанов.

– А что было делать? – вздохнула тетушка Ли. – Чтобы получить русский паспорт, надо трижды в речку окунуться и крест получить. А мужчинам с косой отец Басили крест одевать отказывался.

– На нас с мужем тоже кресты надели в Кандо. Но косу ему оставили, – призналась Мирэ.

– Вас там к другому богу обратили.

– Тоже Есу молились.

– Того Есу здесь не признают. Ваш муж как сюда приехал, косу отрезал. Отец ему правильный крест одел, запись в толстой книге сделал и бумагу для полиции написал. Знаете, как зовут теперь вашего мужа?

Мирэ оторопело покачала головой.

– Ким Мат-беи Иба-но-бичи[28].

– Такое длинное имя! – поразилась Мирэ. – Как запомнить?

– Можно кратко: Ким Мат Беи.

Из зала послышался вежливый, словно воркование голубя, голос дядюшки Ли. Он, похоже, уговаривал русского солдата уйти. Тетушка Ли прислушалась, вздохнула.

– Противится солдат, – пояснила она Мирэ. – Не хочет уходить. Ругает ханшин. Говорит, что дерьмо и пахнет дерьмом. А зачем тогда покупал? Зачем целую бутылку выпил? Пил – молчал. Теперь грязные слова говорит.

Мирэ еще раз пошарила по груди, огляделась вокруг. Креста нигде не было. Стало тревожно. Без креста тигр вернется и овладеет ею.

– Мне тоже нужно к отцу Басили. Мой крест потерялся в дороге.

– Аигу! Как плохо! Но сейчас нельзя. Началось великое воздержание перед весенним воскресением Есу. Еще тридцать пять дней. Отец Басили сейчас только молится.

– Мне без креста никак, в меня дух войти хочет, – призналась Мирэ.

Тетушка Ли опять принялась махать правой рукой: обмахнула себя, Мирэ, все углы в кладовке.

– Надо перед доской матери Есу попросить защиты. Она добрая. Она детей дает. Ее сразу про все просить можно. И подношений ей делать не надо. Только огонек перед доской зажечь, чтобы она лицо ваше увидела. Она все даст, если очень старательно попросить.

– А где такая доска? – встрепенулась Мирэ.

– У меня в задней комнате есть. Сейчас мой хозяин солдата выпроводит, я проведу.

Тетушка Ли приоткрыла дверь, прислушалась, заволновалась.

– Ой, плохо, плохо! Солдат отказывается уходить, пока вас снова не увидит. Говорит, что вы японская кисэн[29], что мы вас украли и держим здесь насильно.

– Неужели я похожа на кисэн? – поразилась Мирэ.

– Не похожи, – успокоила ее тетушка Ли. – У японских кисэн и одежда совсем другая, и лица выбелены, и рты накрашены, и волосы стоят дыбом, как открытая раковина морского гребешка. У солдата грязное дело на уме.

И Мирэ знала какое.

– Аигу, грозится полицию позвать! – заметалась тетушка Ли по кладовке. – Полезайте-ка вон в тот угол. Я вас пустым кулем прикрою!

Куль изнутри пах пылью и лежалой чумизой. Вместо голодного жжения пришла тошнота. Мирэ слышала, как дверь скрипнула и тихо закрылась за тетушкой Ли. Перед глазами поплыли круги, Мирэ ощутила, что дух гор снова рядом. Стала читать заклинание, которому научил французский пастор, обращаясь к отцу Есу за защитой, и, дотянув руку до груди, принялась мелко-мелко креститься. Все тело дрожало, и куль на Мирэ дрожал. Зубы стучали, язык не слушался, да и из всего заклинания Мирэ вспомнила только начало и конец. Их она и соединила.

– Отец наш небесный, славится имя ваше! Не вводите нас в искушение, защитите нас от зла! Да будет так. Амен!