Мирэ

Произнесла и ужаснулась. Получается, что она назвала духа гор злом. Но ведь это не так. Дух гор – великая сила, неподвластная человеку, и с любым может сделать все, что захочет. И доброе, и недоброе. А небесный отец Есу? Он ведь тоже может и любить, как любят своих детей добрые матери, и наказать, если пойти против его законов. Листок с законами, написанными на хангыль[30], пастор дал Мирэ с собой, благо муж научил ее женской азбуке. Мирэ поняла в законах не всё, но поняла главное. Нужно почитать родителей, не убивать, не спать с чужим мужем, не красть, не клеветать, не желать чужого. Но самое первое – не обращаться к другим богам. Значит, обращаться к Небесному императору[31], к богине жизни Самсын-хальмони, к Семи богам Великой Медведицы[32] и даже к богам – хранителям дома[33] нельзя! А к духам? В том листке ничего не сказано про духов! Можно или нет?

В голове пронеслись слова тетушки Ли, что Есу, к которому Мирэ обратили в Кандо, над русской землей не властвует. Здесь другой Есу! А дух гор, получается, один – и там, и здесь!

А может, русский Есу – брат того Есу, к которому ее обратили? Может, отец у них все-таки один? Может, ее мольба будет услышана? Но как попросить так, чтобы не оскорбить духа гор?

В минуты опасности голова соображает быстро. И Мирэ придумала:

– Отец наш небесный, славится имя ваше! Позвольте мне сохранить тело для моего мужа! Да не овладеет мною никто из уважаемых духов, высших или низших, добрых или злых! Да будет так! Амен!

Мирэ слышала, как надсадно ругался пьяный солдат, как булькавшими ручейками непонятных слов увещевали его хозяин и хозяйка. Жесткая пенька куля царапала лицо. Ноги онемели. Снова стал жечь желудок. Шершавый, как пористый камень, язык едва шевелился во рту.

– Да не овладеет… мною… медноволосый… солдат… Отец наш небесный… спасите и сохраните! Амен!

Хлопнула входная дверь. Все стихло. Мирэ облизала сухие губы, выплюнула попавшую в рот ворсинку. А потом послышался голос дядюшки Ли, вовсе не ворковавший, а проклинавший:

– Носатый[34] сукин сын! Пусть ханшин встанет тебе поперек горла! Пусть твое лицо почернеет! Пусть у тебя отнимутся ноги и ты никогда больше не переступишь порог нашего дома!

– Аигу! Не надо так расстраиваться, хозяин! Заболеете! – увещевал голос тетушки Ли.

Но дядюшка Ли, гремя посудой, продолжал поносить солдата.

– Чтоб он заболел дурной болезнью! Чтоб у него отвалился перец[35]! Почему русские в прошлой войне японцам проиграли? Потому что все военные секреты выбалтывали одноногим[36] красоткам!

Тетушка Ли зашла в кладовку, держа в дрожавшей руке керосиновую лампу, стянула с Мирэ колкий мешок.

– Вылезайте, – разрешила она. И расстроенно добавила: – Чтобы солдат не вызывал полицию, пришлось дать ему в три раза больше, чем он заплатил за ханшин. Добился своего! Купит себе на вечер караюки-сан в Доме цветов.

Мирэ знала, кто такие караюки-сан. В городе Ёнгиль, откуда бежали они с мужем, эти утешительницы мужского одиночества появились вместе с японскими военными. Днем они выходили на прогулку целыми группами и ходили уточками туда-сюда по главной улице под зонтами, торжественно выставляя из-под полы халата маленькие ноги, обутые в белые носки. Они шагали на высоких дощечках, скашивая ступни внутрь, чтобы полы халата не распахивались при ходьбе. Ногу из-под халата всегда было видно только одну, за это их и прозвали одноногими. Но Мирэ не могла представить, чтобы в свободном русском городе тоже работали японские кисэн.

Мирэ оправила одежду и, прикрыв грудь концами головного платка, выглянула из двери в большую комнату. Никого из гостей там уже не было.

– Простите, что создала вам такие трудности и ввела вас в расходы, – извинилась Мирэ, кланяясь дядюшке Ли. – Я оплачу вам разницу.

Хозяева виду не показали, но предложением были довольны.

– Извините, что ничем особенным не могу угостить вас, – как положено, извинилась и тетушка Ли, подавая Мирэ плошку с лапшой и расставляя аппетитные закуски. – Кушайте!

– Поем с удовольствием! – пообещала, тоже как положено по обычаю, Мирэ и принялась шумно всасывать лапшу и причмокивать, чтобы доставить приятность хозяевам. Но и в самом деле, давно не доводилось ей есть пшеничную лапшу. И сидеть на высокой скамейке, свесив ноги до пола, было удобно – животу свободнее, чем за низеньким корейским столиком.

Она управилась с едой раньше, чем усталые постояльцы стали заполнять переднюю комнату, возвращаясь с работы. Но даже в самую дальнюю комнату, куда отправила Мирэ тетушка Ли, долетал запах рыбы, и Мирэ поняла, что постояльцы работают в порту. А потом едкий запах табака перебил и запах рыбы, и запахи чеснока, сои и перца, которыми сдабривали еду. Это насытившиеся мужчины закурили свои длинные трубки.

Подобрав ноги, Мирэ сидела на тюфяке и неотрывно смотрела на доску, висевшую в дальнем от входа правом углу комнаты. На доске была нарисована усталая мать Есу с набрякшими мешками под большими, как у коровы, скорбными глазами. Она держала на руке младенца с лицом старика и морщинами на лбу. Мать живого бога, которому пришлось так тяжело мучиться перед смертью, искупая перед породившим его отцом все злые дела людей, казалось, предвидела страшные испытания, предстоящие ее малышу. Нет, Мирэ для своего сына страданий не хотела. И она решила, что о ребенке будет просить победительницу духа оспы Самсын-хальмони, хоть заповеди небесного отца Есу и запрещают ей это делать. А у матери Есу попросит только защиты. Хотя как может защитить ее земная женщина, которая даже своего единственного сына уберечь от мук не смогла?

Мысли в голове Мирэ мешались и путались, а в сердце снова пробралась тревога. Вправду ли так силен Есу и его родители, чтобы защитить всех, кто носит крест? В заповедях говорится только про отца Есу, а про самого Есу и его мать ни слова. Может, им и поклоняться нельзя? Ночью Мирэ не смогла даже заснуть от страха – боялась, что во сне, пока она без креста, в нее войдет дух гор. Валик из шелухи то и дело шуршал под ее головой, не давая спать и тетушке Ли.

Утром, еще до света, тетушка Ли поднялась, открыла стоявший у стены ящик, достала огромный теплый платок размером с одеяло – накрыть Мирэ голову. На ноги поверх посон[37] велела надеть странную обувь – овальные лаковые шкатулки, черные снаружи, красные внутри. Сказала, что в них ноги не промокнут. А потом повела к отцу Басили.