Страница 97 из 124
Госпожа Ясуи
В деревне Киётакэ одни прочили Тюхэю великое будущее, другие же говорили лишь, что он – страшилище.
Отец Тюхэя владел в Киётакэ земельным наделом площадью в два тана и восемь сэ
[128]
[Сэ – мера земли (около четверти акра), тан равен десяти сэ.]
. Там он выстроил себе дом о трех коньках, где и жила его семья. Его рисовое поле находилось в некотором отдалении от дома, но Тюхэй исправно на нем трудился и, кроме того, обучал на дому подростков китайской грамоте. В тридцать восемь лет отец Тюхэя уехал в Эдо, где пробыл два года. Вернулся уже сорокалетним, тогда его стали использовать на должностях в клане Оби
[129]
[Небольшое феодальное владение, располагалось в южной части нынешней префектуры Миядзаки.]
; с этого времени большую часть его полей обрабатывали арендаторы.
Тюхэй был вторым сыном в семье. Когда отец отправился в Эдо, старшему брату Бундзи минуло девять лет, а ему самому – всего лишь шесть. К моменту возвращения отца братья подросли и каждый день ходили работать в поле, при этом за пазухой они всегда носили книжки. И когда все присаживались немного отдохнуть, братья сразу же хватались за чтение.
Отец их со временем занял в клане должность учителя. Мальчикам исполнилось соответственно семнадцать и четырнадцать лет. Однажды они, как обычно, шли в поле, а встречавшиеся им прохожие, словно сговорившись, оглядывались им вслед и шептались между собой: настолько непохожими друг на друга выросли братья. Бундзи был высок ростом, светлокож и хорош собою. Тюхэй же – приземистый и темнокожий, да к тому же еще и одноглазый. В детстве братья переболели оспой, у Бундзи все прошло благополучно, с Тюхэем же судьба поступила жестоко: он остался рябым и лишился правого глаза. Надо сказать, что отец их в детстве тоже окривел и по той же причине. Поистине «случайность» тоже бывает немилосердной.
Тюхэй старался теперь не показываться на люди вместе с братом. Позавтракает на скорую руку и спешит один в поле. Вечером же норовил задержаться в поле под любым предлогом, чтобы вернуться домой позже и одному. Но даже когда он шел один, прохожие не упускали случая позлословить на его счет. Более того, в отсутствие старшего брата иные позволяли себе грубые выпады против Тюхэя и уже не шептались, а говорили во весь голос:
– Смотри-ка, сегодня Обезьяна шествует в одиночестве!
– Вот чудеса-то: Обезьяна читает книги!
– Говорят, Обезьяна обучена грамоте получше своего вожатого!
– Эй, Обезьяна, а где же твой Поводырь?
В уезде Миядзаки провинции Хюга, где находилось селение Киётакэ, местные жители, как правило, знали в лицо своих соседей из ближайших к ним поселений.
Теперь, когда Тюхэй ходил один, он сделал два любопытных открытия. Первое состояло в том, что прежде он, оказывается, находился под защитой старшего брата, только этого не понимал. Второе открытие явилось еще более неожиданным: у каждого было свое прозвище. Его за невзрачность окрестили Обезьяной, а брата – Вожатым, или Поводырем. Эти свои открытия Тюхэй схоронил в дальнем уголке души, ничего никому не сказал, но с той поры снова стал ходить в поле вместе с братом.
Слабый здоровьем Бундзи умер раньше Тюхэя. Тюхэй в ту пору находился в Осаке – в школе Синодзаки Сётикy
[130]
[Синодзаки Сётику (1781–1851) – мастер каллиграфии и китайского стихосложения, ученый школы Огю Сорая, известного конфуцианского философа XVIII в. Осакская школа привлекала талантливых учеников.]
. Когда ему исполнился двадцать один год, весной отец дал ему десять рё и проводил из Киётакэ. В Осаке он поселился на территории торговых складов на улице Тосабори, в Третьем квартале. Там он снял каморку и сам готовил себе еду. Ради экономии питался соевыми бобами, сдобренными соевым соусом, добавлял лишь немного риса. Это блюдо обитатели улицы Тосабори назвали «бобы Тюхэя».
Жившие с ним по соседству опасались, что на таком питании Тюхэй долго не протянет, и посоветовали ему пить рисовое вино. Тюхэй принял совет во внимание и стал ежедневно покупать бутылочку саке. С наступлением вечера он переливал ее содержимое в фаянсовый сосуд и подвешивал возле светильника. Затем принимался за чтение книг, полученных в школе Синодзаки. Ближе к полуночи, когда вокруг все уже давно спали, а из горлышка нагревшегося сосуда начинал подниматься парок, Тюхэй захлопывал книгу, с удовольствием выпивал саке и тоже ложился спать.
Через два года, когда ему исполнилось двадцать три, на родине скончался Бундзи. Уступавший в учености младшему брату, Бундзи, тем не менее, был человеком весьма одаренным, но из-за слабого здоровья не мог реализовать свои способности и умер двадцати шести лет от роду. Получив печальное известие, Тюхэй поспешил домой.
Через три года Тюхэй снова отбыл в Эдо и стал учеником Кога Тоана в школе «Сёхэйко»
[131]
[Кога Тоан (1788–1837) – конфуцианский ученый токугавского времени, «Сёхэйко» – официальный колледж центрального правительства (после буржуазной революции 1868 г. он был превращен в государственный университет).]
. Тюхэй увлекся учением конфуцианских классиков в их первозданном виде – без последующих комментаторских наслоений. Изучать конфуцианских классиков было бы лучше у Мацудзаки Кодо
[132]
[Мацудзаки Кодо (1771–1844) – известный комментатор конфуцианских классиков.]
, но, минуя школу Кога или Хаяси
[133]
[Хаяси Дзицудзай (1768–1841) был назначен сёгуном Иэнари (1773–1841) главою конфуцианского колледжа и летописцем семьи Токугава.]
, он не смог бы поступить в конфуцианский колледж.
Выходец из провинции, да к тому же рябой, и одноглазый, и маленького росточка, он постоянно служил мишенью для насмешек однокашников. Однако все сносил безропотно и еще глубже зарывался в книги. Когда однокашники заходили к нему с намерением его подразнить, они неизменно видели над его рабочим столом пришпиленный листик бумаги со стихами:
Кукушка в чаще леса не видна,
Она от вас там прячется до срока,
Но день придет – и в небеса она
Взлетит высоко.
– Каковы амбиции, однако! – с усмешкой замечал кто-нибудь из них, но в душе они чувствовали неловкость. С девятнадцати лет Тюхэй погрузился в китайскую науку, на японскую словесность почти не оставалось времени. Но, чтобы положить конец ехидным выпадам, он специально сочинил это стихотворение в национальном стиле.