Страница 30 из 124
Меч, обнаруженный на месте преступления, опознал его бывший владелец, некий Госэ. Останки Санъэмона похоронили двадцать восьмого числа в Хэнрюдзи – на фамильном кладбище семьи Ямамото, вблизи храма Асакуса. Все личные вещи Санъэмона передали Ухэю. Риё по ее настоятельной просьбе достался малый меч «вакидзаси». Ухэй к ее просьбе отнесся сочувственно, отчего заплаканные глаза сестры на мгновение осветились радостью.
Если самурай погибает насильственной смертью, сын обязан за него отомстить. К тому же Санъэмон оставил сыну и соответствующий словесный наказ. Родственники не раз собирались вместе, чтобы обсудить, как им должно поступить в сложившейся ситуации, и решили направить главе Государственного надзора прошение о дозволении кровной мести.
Ухэй, хрупкий юноша, считал своим долгом немедленно приступить к выполнению завещания отца. Маленькая, невзрачная Риё по большей части молчала, она попросила лишь, чтобы ее включили в список мстителей. Вдова из-за постоянной головной боли на семейных советах почти не появлялась, а если и появлялась, то только отвлекала от дела: «Ах, удастся ли отомстить? Ах, за что нам такое горе?» Ее успокаивал младший брат Сакураи Сумаэмон и супруги Харада.
Особенно настойчиво заявлял о своем праве на месть один из родственников. Жил он в провинции Химэдзи, но, едва узнав о смерти Санъэмона, немедленно явился в Эдо. Речь идет о родном брате покойного, девятью годами его моложе, Ямамото Куроэмоне, сорока пяти лет от роду, служившем в Химэдзи у Хонды Икири. Узнав о гибели старшего брата, он обратился к своему господину: так, мол, и так, разрешите передать обязанности сыну Куре, сам же я должен отправиться на подмогу племяннику и племяннице.
Хонда Икири – потомок того самого Икири, которому покровительствовал еще сам Токугава Иэясу. Он умел чтить самурайский кодекс, поэтому к просьбе Куроэмона отнесся с полным пониманием. Прошение о дозволении мести только что подано, и пока еще ответ на него не получен, а Икири вручил Куроэмону заказной меч и денежное пособие в двадцать рё
[87]
[Золотая монета высокого достоинства.]
. Двадцать третьего числа первого месяца тот выехал из Химэдзи.
Пятого февраля Куроэмон прибыл в Эдо и явился к Ухэю в усадьбу на Какигаратё. Ухэй и его сестра Риё, отпросившаяся у хозяев на время домой, очень обрадовались. Появление дядюшки придало им силы.
– Разрешение получено? – спросил Куроэмон.
– Нет. Чиновник, к которому я обращался, сказал, что, возможно, разрешение будет дано только по истечении срока траура.
Куроэмон нахмурился, подумал и сказал:
– Большое колесо вращается медленно. – Потом осведомился, готовы ли они к походу.
Ухэй ответил, что сначала надо получить разрешение. Дядюшка снова нахмурился. На этот раз он думал долго. Поговорили о всяких пустяках, и лишь потом ненароком заметил:
– Собираться надо заранее.
Шестого числа Куроэмон посетил могилу брата. Седьмого сходил к родственникам на Хаматё – поблагодарил за заботу о последних днях брата. С северо-запада подул холодный ветер. Пока он там находился, в районе Канды вспыхнул пожар – тот самый, что вошел в историю как «пожар года Лошади»
[88]
[Грандиозный пожар в городе Эдо, продолжавшийся с 7 по 12 февраля 1833 г.]
. Здесь помощь Куроэмона не требовалась, и он поспешил к дому покойного брата. Он распорядился вынести все вещи из помещения на улицу. И не зря: к концу часа Обезьяны
[89]
[В четыре часа пополудни.]
огонь достиг-таки дома, и он сгорел дотла.
Когда начался пожар, Риё поспешила на помощь своим господам, но улица Тосимати уже была охвачена огнем. Собралась толпа, и пострадавшие и зеваки были в полной растерянности.
– Барышня, остановитесь, сюда ходить опасно! – послышалось сразу несколько голосов.
Каскад огненных искр сыпался на голову Риё. Зажатая в толпе, она не сумела пробраться к дому и, заливаясь слезами, повернула обратно.
К тому времени дядя уже был дома и распоряжался спасением имущества.
У родственников на Хаматё сгорел только амбар, жилые постройки, по счастью, уцелели. Однако прибегать к их помощи еще раз сочли неудобным и решили податься к дальней родне. Восьмого числа после часа Дракона
[90]
[Между семью и девятью часами утра.]
они переселились к Ямамото Хэйсаку. В его доме наследники Санъэмона не чувствовали стеснения. Вдова все больше лежала, жалуясь на головную боль, Ухэй сидел в задумчивости, сложив руки на груди. Одна Риё, к смущению семейства Хэйсаку, трудилась без устали. А узнав о местопребывании своей госпожи, не замедлила ее навестить.
Вечером, когда Риё вернулась, Куроэмон сказал:
– Больше ждать нечего, пора собираться в поход. Подумай, что надо взять из одежды, чтобы наш молодой господин не простудился. – «Молодым господином» дядя в шутку именовал Ухэя.
– Все сделаю, – ответила Риё.
С этого вечера она стала припасать Ухэю одежду. Список необходимых вещей составил дядя, и девятого числа она отправилась за покупками. В тот день дул южный ветер, стояла приятная погода, но к концу часа Курицы
[91]
[Около семи часов вечера.]
вновь разбушевался пожар. Что уцелело позавчера, догорело сегодня.
Десятого подул северо-западный ветер, и занялась огнем усадьба даймё Мацудайры Хокиноками Мунэакиры
[92]
[Мацудайра Мунэакира – хозяин замка Миядзу в провинции Танго с 1805 г., имел свою усадьбу и в столице.]
. Пожар охватил весь квартал. Одиннадцатого и двенадцатого огонь продолжал буйствовать. Одно бедствие следовало за другим. Цены на рынке стали вовсе недосягаемыми, жителей Эдо охватила паника. Риё не удалось приобрести и то немногое, что она намеревалась взять с собой. Сборы невольно затягивались.
Как-то, раскуривая трубку, Куроэмон наблюдал за склонившейся над шитьем Риё. И пришел в недоумение:
– Кому предназначается этот недомерок? Ведь наш молодой господин внушительного роста.
Риё покраснела.
– Это для меня. – Она мастерила гетры и напястники
[93]
[Гетры – кусок прочной материи, которым обматывались ноги путников выше носков – таби. Напястники представляли собой длинные перчатки, обычно без пальцев.]
.
– Ты тоже собираешься в дорогу?
– Да, – ответила Риё, не поднимая головы от шитья.
Дядя внимательно посмотрел на племянницу.