Страница 121 из 124
Стоя на перекрестке, я взирал вокруг отчужденно, лишь временами приподнимая шляпу. Все-таки многие авторы, и древние, и современные, заслуживают почтения. Шляпу-то я снимал, но пойти за кем-нибудь следом желания не испытывал. Многих считал я своими учителями, кумира же себе не сотворил.
Нередко мое уважение истолковывалось превратно. Так, вскоре после заграничной поездки я ввязался в дискуссию о проблемах питания, опираясь на аргументы признанного в то время авторитета. «Ты так веруешь в Фойта?
[202]
[Карл Фойт (1831–1903) – немецкий физиолог, изучал обмен веществ, заложил основы современной науки о питании; часть исследований проделана им в содружестве с Μ. Петтенкофером, у которого некоторое время работал Огай.]
» – удивился один из старших коллег. «Дело не в том, я просто бью врагов их оружием», – ответил я. Перед Фойтом я снимал шляпу как перед авторитетом, прошедшим мимо. Аналогичная история произошла во время диспута об искусстве. Я опирался на эстетику Гартмана, и некий юный герой
[203]
[Японские комментаторы считают, что речь идет о Такаяме Тёгю (1871–1902) – литературном критике, яром националисте.]
сказал мне: «Эстетика Гартмана вытекает из его философии подсознания. Прежде чем оперировать его эстетическими понятиями, надо постичь философию подсознания». Бесспорно, эстетика Гартмана есть часть его общего взгляда на мир, но, взятая сама по себе, она останется оригинальной и самой совершенной эстетической системой своего времени. За это я снимал шляпу перед Гартманом, как и перед рядом других авторитетов, прошедших мимо. Значительно позже я получил блестящее подтверждение своей правоты, эстетика Гартмана выжила и тогда, когда его общая концепция была уже отвергнута. Посмотрите любую работу по эстетике, написанную после Гартмана. Всюду фигурирует Modification красоты. Эта категория впервые введена Гартманом, прежде ее не существовало. А потом все стали толковать об этом, не удосуживаясь даже упомянуть его имя.
Да, стоя на своем перекрестке, я встретил немало учителей, но кумира не нашел. И тогда я понял, что даже самое изощренное метафизическое построение не стоит одной лирической строфы.
Однажды до моих ушей, утомленных метафизическими рассуждениями, подобными голландским виршам, дошли мелодичные отрывки, Aphorismen. Мое сознание, которое отказывалось подчиниться Ouietive
[204]
[Успокаивающее средство, транквилизатор.]
Шопенгауэра, побороть волю к жизни и уйти в небытие, вдруг словно очнулось от спячки.
Это было учение Nietzsche о сверхчеловеке
[205]
[Идея сверхчеловека Фридриха Ницше (1844–1900) изложена в сочинении «Так говорил Заратустра» (1883).]
.
Но и оно было для меня не насущной пищей, а лишь пьянящим вином.
Потрясало отношение Ницше к пассивной, альтруистической морали как к морали стада животных. Забавлял его взгляд на всеобщее братство социалистов как на глупое стадо ослов, не признающее никаких прав. Забавляла его ругань в адрес анархистов, которых он называл собаками, лающими на улицах Европы. Но я не счел возможным принять всерьез его отказ от доводов разума и стремление считать основой цивилизаций волю к господству. Ведь его образец – это монархическая мораль Cesare Borgia
[206]
[Цезарь Борджиа (1476–1507) – политик эпохи Возрождения. Отличался крайней жестокостью и вероломством. Стремясь установить свою тиранию в Романье и других провинциях, убил своего младшего брата.]
, который не гнушался ни ядом, ни кинжалом, даже если дело касалось его сородичей. Знакомство с этической системой Гартмана привело к переоценке ценностей.
Как относился к смерти Ницше? «Вечное перевоплощение» его не утешало. Я понимаю его чувства, помешавшие ему довести своего Zarathustra до жизненного финала.
Далее я приобщился к модному Paulsen
[207]
[Фридрих Паульсен (1846–1908) – писатель и философ-неокантианец, один из наиболее консервативных теоретиков в немецкой педагогике, выступал против единой школы для выходцев из разных сословий.]
, однако подобные эклектические концепции никогда не затрагивали меня.
Домик, некогда построенный с претензией на виллу, был очень тесен, в нем помещалось лишь самое необходимое, «одно из сотни», как говорят буддисты.
Его стены старик превратил в полки, до отказа заполненные книгами. Старику, казалось бы оторванному от всего мира, приходили книжные посылки из Европы. Значительная доля процентов с его скромного состояния переводилась доверенным лицом в книжные лавки Европы – до конца его дней.
Несмотря на возраст, глаза у старика были хорошие, как у негра. Он читал старые книги так, слово навещал дорогих сердцу покойников. Он читал новые книги так, словно выходил на базар посмотреть на современную публику.
Когда уставал, шел побродить по дюнам, полюбоваться сосновой рощей. Спустившись с откоса, смотрел на океанские волны. Утолял голод обедом из овощей, приготовленным слугою Ясохати.
Помимо книг старика развлекала небольшая лупа. Через нее он рассматривал собранные в дюнах травинки и цветы. Имел он и цейсовский микроскоп, с помощью которого изучал мелкую живность в капле морской воды, а также подзорную трубу от Merz’a
[208]
[Известная оптическая фирма Германии.]
. Ясными ночами он всматривался в звездное небо. Все это заполняло досуг, напоминало о прежних занятиях естественными науками.
От своей прежней погони за призраками старик не мог отрешиться и живя в этой хижине. Вспоминая о прошлом, он думал: вероятно, только таланты имеют право не размениваться на мелочи повседневности. Если бы он мог сделать великие открытия в естествознании, создать что-либо выдающееся в философии, искусстве, литературе, то и тогда, вероятно, он не чувствовал бы себя удовлетворенным. Но он не мог ничего создать. О какой же удовлетворенности говорить?
То, что западает нам в душу с юности, остается там навсегда. Различные веяния в области философии, литературы оставляли его равнодушным, а вот за открытиями ученых, камень за камнем воздвигавших огромное здание науки, он следил, как и прежде.
Давно еще Brunetiere, бывший ответственный редактор «Revue des deux mondes»
[209]
[«Обозрение двух миров» – название французского периодического издания.]
, объявил, что наука себя исчерпала, но шли месяцы и годы, а наука была жива. Среди недолговечных человеческих деяний, пожалуй, только она одна имеет будущее.