Страница 120 из 124
, в каждой стране своя Orthographie. Выходило так, что люди предлагали новшества, я же, о чем бы ни заходила речь, высказывался в пользу старого. Так я попал в консерваторы. Держаться после поездки за рубеж этаким ретроградом позднее вошло в моду, но совсем по иным причинам; возможно, начало было положено мною.
Ну а естествознание, которое было моей специальностью? Год или два по возвращении домой я с прилежностью последнего дурака трудился в Laboratorium, и прежние, традиционные положения только подтверждались. Честно подытожив полученные результаты, я пришел к выводу, что японцы, которые благополучно развивались не одну тысячу лет, всегда шли своим путем. Следовало понять это. И когда пришла пора ставить новые Forschung
[199]
[Исследование (нем.).]
на новой основе, обстоятельства побудили меня оставить исследовательскую работу. Прощайте, естественные науки! На этом поприще были люди посильнее меня; они остались и продолжали битву, так что мое отступничество не было потерей для государства и человечества.
Тех, кто продолжал сражение, мне было жаль. Они задыхались, работая как водолазы – без воздуха и под большим давлением. Об отсутствии в стране атмосферы, благоприятной для развития науки, свидетельствует хотя бы тот факт, что в японском языке до сих пор не существует слова для обозначения понятия Forschung. Общество не чувствует потребности выразить это понятие. Не в похвалу себе скажу, что я впервые внедрил в естественную науку понятие «гёсэки» («результат»), или «гакумон-но суйбан» («научное достижение»), но простого и ясного слова, адекватного Forschung, японский язык все-таки не имеет. Туманные выражения, вроде «кэнкю», практически непригодны. Не называют ли у нас «кэнкю» простую инвентаризацию книг?
Оглядываясь на пройденный путь, я, как и прежде, ловлю призрак будущего, пренебрегая настоящим. Хотя, казалось бы, жизнь уже явно пошла под уклон. К чему погоня за призраками?
Как познать человеку себя? Размышления тут не помогут. Помочь могут только дела. Старайся исполнить свой долг.
Исполнять как долг задачи каждого дня? Разве это означает пренебрежение реальной действительностью? Нет, наверное, я никогда не буду на это способен.
Чтобы вкладывать силы в осуществление программы каждого дня, надо быть уверенным, что она того заслуживает. У меня такой уверенности нет. Я всегда сомневаюсь и, кажется, вечно нахожусь не там, где мне следует быть. Я не могу принимать серую птицу за синюю. Я блуждаю. Я вижу сны. И во сне ищу свою синюю птицу. Зачем? Ответа не знаю. Просто так уж я устроен.
Опускаюсь с холма своей жизни и знаю: в конце спуска ждет смерть. Но смерть не пугает меня. Говорят, с возрастом страх перед нею увеличивается, у меня же наоборот. В юности мне мучительно хотелось, прежде чем я достигну конечного пункта, именуемого смерть, разрешить эту таинственную загадку. Со временем желание утратило остроту, притупилось. Не то чтобы я перестал интересоваться этой загадкой или не считаю нужным ее разгадывать – я просто стал менее тороплив.
В ту пору услышал я про Philipp’a Mainländer’a
[200]
[Филипп Майнлендер (1841–1876) – немецкий философ, автор труда «Die Philosophie der Erlösung», проникся воззрениями Шопенгауэра и покончил жизнь самоубийством.]
и стал штудировать предложенную им философию опасения. Этот человек соглашался с учением Гартмана о трех стадиях иллюзий. Но он считал, что, поскольку иллюзий не остается, бессмысленно призывать к жизни. Нелепо говорить, что все соткано из миражей, но смерть тоже не выход, поэтому продолжайте и дальше тешить себя миражами. Поначалу смерть представляется человеку далекой; напуганный, он отворачивается от нее. Затем он очерчивает вокруг смерти большой круг и с содроганием его обходит. Круг постепенно сужается, усталые руки человека начинают цепляться за выю смерти, и он встречается с нею с глазу на глаз. В зрачках смерти, говорил Майнлендер, мы обретаем покой. Завещая нам эти слова, Майнлендер в тридцать пять лет покончил с собой.
Во мне нет страха смерти, но нет и майнлендеровского «томления по смерти».
С холма своей жизни я опускаюсь без страха, равно как и без жажды смерти.
Когда я понял, что загадка смерти неразрешима, я перестал столь страстно стремиться к ее разрешению, но отбросить ее совсем, забыть я тоже не мог. Шумных сборищ я никогда не любил и обходился без того, что именуется развлечениями: не играл ни в го, ни в шахматы, ни в бильярд. После того как, распрощавшись с естественными науками, я перестал иметь дело со всякими приборами, со мною остались живопись, скульптура, возможность иногда слушать музыку. Ну и, конечно, книги, которые я читал каждую свободную минуту.
Гартман разбил представление о человеческом счастье, назвав его иллюзией, заметив при этом: то, что поначалу кажется счастьем, впоследствии оборачивается болезнью, как похмелье после пира. Не подводят только искусство и науки. И я перестал полагаться на что-либо, кроме искусства и науки. Не потому, что установил меру полезности этих надежных занятий; просто я испытываю врожденное отвращение к счастью, от которого делаешься хворым.
Я много читал. Характер чтения, естественно, переменился после того, как я оставил исследовательскую работу. На Западе я собрал полные комплекты не то пятнадцати, не то шестнадцати специальных научных журналов, таких как «Archive» или «Jahresberichte»
[201]
[«Архив», «Ежегодник» (нем.).]
.
Обычно подобные издания приобретаются колледжами и библиотеками, а не частными лицами, я купил несколько тысяч номеров, не рассчитывая, что правительство раскошелится на такого рода трату, и не зная, где мне в дальнейшем придется работать. Оставив себе два-три комплекта ежегодников, по которым можно проследить историю и прогресс науки, я подарил остальные государственным учебным заведениям.
Потом я покупал только книги по философии и художественную литературу и все свободное время отдавал чтению. Но читал я уже не так, как в свое время Гартмана; тогда я набрасывался на книгу, будто голодный на пищу. Теперь я как бы стоял на перекрестке, спокойно всматривался в лица прохожих и прислушивался к тому, что говорили прославленные мудрецы древности и что вещают нынешние знаменитости.