Страница 27 из 183
Тут я вспомнил о рассказе Сюндэя под названием «Почтовая марка», в котором повествуется о том, как страдающая истерией жена какого-то профессора медицины из ненависти к мужу подстроила все таким образом, что на него пало подозрение в убийстве. Уликой послужило написанное профессором письмо, в котором он подделывает почерк своей жены. Я подумал, что Сюндэй мог прибегнуть к аналогичному средству, рассчитывая заманить свою жертву в ловушку.
Вообще говоря, в этом деле многое походило на прямые заимствования из сочинений Сюндэя Оэ. Так, подсматривание с чердака и роковая кнопка перекочевали в действительность из рассказа «Развлечения человека на чердаке», копирование почерка Сюндэя дублировало уловку героини «Почтовой марки», а следы на спине Сидзуко с той же очевидностью внушали мысль о сексуальных извращениях, как и в соответствующем эпизоде из рассказа Сюндэя «Убийство в городе В». Да что ни возьми: и порезы на теле Коямады, и его труп в уборной на пристани – все детали этого дела явственно выдавали почерк Сюндэя.
Разве эта цепь совпадений не говорит сама за себя? С начала и до конца над всеми событиями реял призрак Сюндэя Оэ. Мне даже казалось, что и свою докладную записку я составлял, неосознанно следуя его замыслу. Уж не вселилась ли в меня душа проклятого Сюндэя?
Не разум, а интуиция подсказывала мне, что Сюндэй должен быть где-то рядом. Я даже видел холодный, колючий блеск его глаз. Да, но где же?
Обо всем этом я размышлял, лежа поверх одеяла на кровати в своей комнате. В конце концов, устав от всех этих неразрешимых вопросов, я заснул. А когда проснулся, меня осенила ошеломляющая догадка. Несмотря на то что на дворе стояла ночь, я бросился звонить Хонде.
– Послушай, ты говорил мне, что у жены Сюндэя круглое лицо, – закричал я в трубку, как только Хонда подошел к телефону. Некоторое время на другом конце провода царило молчание – видно, Хонда не сразу узнал мой голос спросонья.
– Ну да, – наконец откликнулся он.
– Скажи, она носит европейскую прическу?
– Да.
– И ходит в очках?
– Да.
– И у нее на зубах золотые коронки?
– Точно.
– Она страдает от зубной боли, не так ли? И часто приклеивает к щеке болеутоляющий пластырь.
– Все верно. Ты что, виделся с ней?
– Нет, мне рассказали их бывшие соседи с улицы Сакурагитё. Скажи, когда ты встречался с ней, у нее по обыкновению болели зубы?
– Да, видно, ей от природы не повезло с зубами.
– Ты не помнишь, пластырь у нее был на правой щеке?
– Точно не помню, но, кажется, на правой.
– А ты не находишь странным, что молодая женщина, к тому же причесанная по-еропейски, лечит зубы таким старозаветным способом? Сейчас уже никто к нему не прибегает.
– Да, пожалуй, это действительно странно. А почему, собственно, ты спрашиваешь об этом? Неужели тебе удалось напасть на след?
– Кажется, удалось. На днях мы подробно потолкуем с тобой обо всем.
Поговорив с Хондой и убедившись в достоверности уже известных мне фактов, я сел к столу и до самого утра чертил на бумаге геометрические фигуры, знаки и формулы, так что со стороны могло показаться, что я решаю какую-то задачу по математике. Чертил и вымарывал. Чертил и вымарывал.
11
В течение трех дней Сидзуко не получала от меня писем с просьбой о встрече и в конце концов, не выдержав, сама прислала записку, в которой назначала мне свидание в три часа на следующий день. В этой записке были такие строки: «Быть может, узнав о том, сколь я порочна, Вы охладели ко мне и стали меня избегать?» Как это ни странно, я не поспешил ее разуверить. Мне была нестерпима сама мысль, что я должен ее увидеть. И все же на следующий день я отправился в Нэгиси.
Было начало июня. Как всегда в преддверии дождливого сезона, низко над головой висело хмурое небо, стояла невыносимая, удушливая жара. Пройдя три-четыре квартала от трамвайной остановки, я почувствовал, как весь покрылся испариной и как взмокла моя шелковая рубашка.
Сидзуко уже ждала меня, сидя на кровати в нашем прохладном амбаре. Здесь, в этой комнате на втором этаже, полы были застелены ковром, поодаль от кровати стояли кресла, на стенах висело несколько больших зеркал. Сидзуко не жалела денег, чтобы украсить место наших встреч, и не обращала внимания на мои попытки урезонить ее.
На Сидзуко было роскошное летнее кимоно из тонкого шелка с черным атласным поясом, расшитым узором в виде листьев павловнии. Эта одежда и традиционная прическа, весь облик этой женщины, следовавшей вкусам старого Эдо
[6]
[Эдо – старое название Токио.]
, поразительно контрастировали с европейским убранством комнаты.
Одного взгляда на блестящие душистые волосы этой женщины, которая и после смерти мужа продолжала старательно заботиться о своей прическе, было достаточно, чтобы вспомнить, как в минуты страсти рассыпался этот пучок, как разметывались в стороны верхние пряди и как обвивались вокруг ее шеи выбившиеся из прически локоны. Бывало, перед возвращением домой она не меньше получаса проводила у зеркала, приводя в порядок спутанные волосы.
Как только я вошел в комнату, Сидзуко обратилась ко мне с вопросом:
– Почему в прошлый раз вы вернулись и спрашивали об уборке в моем доме? Вы были так взволнованы! Потом я долго размышляла над этим, но до сих пор не могу понять.
– Не можете понять? Это вы-то не можете понять? – воскликнул я, снимая пиджак. – Странно, ничего не скажешь. Я совершил ошибку, нелепую ошибку, понимаете? Потолочные перекрытия в вашем доме мыли в конце декабря, а кнопка с перчатки г-на Коямады была утеряна за месяц до этого. Он отдал свои перчатки шоферу двадцать восьмого ноября, причем на одной из них кнопка уже отсутствовала. Следовательно, она оторвалась не позднее двадцать восьмого ноября. Вот что получается.
– Подумать только… – испуганно пробормотала Сидзуко и затем добавила с таким видом, будто все еще не могла уловить сути дела: – Значит, кнопка оказалась на чердаке уже после того, как оторвалась от перчатки?
– Мало того что после. Вся загвоздка в том, что она оторвалась не тогда, когда г-н Коямада поднимался на чердак. Если бы кнопка отлетела от перчатки на чердаке да так там и осталась, все было бы просто и понятно. Но ведь она появилась на чердаке по крайней мере спустя месяц после того, как оторвалась от перчатки. А это уже труднее объяснить, не правда ли?
– Да, – задумчиво произнесла Сидзуко. Лицо ее было бледно.