Страница 6 из 8
– Вот вы опять о своём! Опять! – лихо взмахнул рукой пьяный актёр, едва не ударив Карину по голове своей огромной ладонью (девушка чудом успела пригнуться). – Бессовестные вы твари! Это же память! Семейная память!
– Семейная память живёт в семье! – нервным фальцетом отрезал профессор. – А не на улицах под фанфары…
– Когда в четырнадцатом в первый раз шли, у меня аж мурашки по коже! Это же такая народная мощь! – басом кричал актёр почти на всё фойе, но на него, кажется, уже никто не обращал внимания. – Это уважение к погибшим!
– Уважение к погибшим выражается в чистых могилах! – перекрикивал его вредный профессор. – А не в такой показухе раз в год!
– Неужели вам нравится этот парад с портретами мёртвых? – ехидно и лениво улыбнулась Жанна, и её тихий голос мгновенно остановил их крик. – Вам не кажется, что любить надо живых?
– А вот Рокоссовский, поляк, между прочим, – шумный актёр помахал перед её носом указательным пальцем размером с сосиску. – Он говорил, что любовь к живым начинается с уважения к мёртвым!
– Толик, ты пьяный, – с пренебрежением отвернулся от него профессор, пальцем почесал свои пегие усики и чуть зевнул.
– Вот сейчас Андрей сюда подойдёт и даст тебе в табло от всей души! А я ещё добавлю. Андрей! Андрей! Иди сюда!
В ответ на его крик к ним медленно – и явно без всякого желания – подошёл мужчина, стоявший всё это время в углу зала, облокотившись об стену, и как будто за всеми наблюдавший. Карина в какой-то момент даже подумала, что он здесь охранник. Он был высоким, широкоплечим и чуть сутулым, с чертами лица крупными и неправильными, с большими губами и глазами пыльными и тоскливыми, как у бассета. Да он и весь был какой-то, словно покрытый вековой театральной пылью, – как старый реквизит давно забытого спектакля. Не сказать, что очень неопрятный, но по ощущениям – пил этот незнакомец всю прошедшую ночь. И Карина совершенно точно где-то его видела, но никак не могла вспомнить, где именно.
– Андрей, вот они опять! – как ребёнок, которого обидели дворовые хулиганы, жаловался незнакомцу шумный артист. – Про «Бессмертный полк» говорят. Вот это вот всё.
– Так не дружи с ними, Анатолий Ефимович! – спокойно ответил ему незнакомец. – Зачем ты с ними в одной песочнице сидишь? Думаешь, они твоему сыну «Театральный рывок» дадут?
За столиком вдруг началось необъяснимое волнение. Несколько человек быстро отошли, словно растворились в пространстве. Первым, кстати, сбежал небритый увалень Алик. Незнакомец по имени Андрей, гордо скрестив руки на груди, смотрел на всю эту компанию пристально и очень спокойно, но карие глаза его смеялись – только каким-то хмурым и тяжёлым смехом. Он тоже – Карина уловила это краешком сознания – побрезговал положить руки на общий столик.
– Ну, Андрей, ты же человек со вкусом, – вальяжно протянула Жанна Яворская и даже попыталась по-лисьи ему улыбнуться. – Я программу твою часто смотрю, и порой даже с интересом. Неужели тебе действительно нравится подобная показуха?
– Да и времени с той войны сколько прошло? Семьдесят лет! – фальцетом крикнул пухлый профессор. – А они всё пляшут и поют, пляшут и поют! – беспрерывно кивал он головой. – Ну сколько можно? Лучше бы улицы лишний раз подмели, победители…
– А я после института работала в музее, – вдруг тихо подала голос Карина, случайно и неожиданно даже для себя, словно её голос сам вырвался, уловив паузу в море шумов, что громыхали вокруг. – И мы, помню, открывали там еврейскую экспозицию. Евреи же празднуют Пурим? Две с половиной тысячи лет празднуют, что тогда в Древней Персии спаслись… И пляшут, и поют каждый год. Почему евреям можно, а нам нельзя?
Все посмотрели на неё удивлённо и раздражённо, как на нахального ребёнка, который неуместно вмешался в разговор взрослых. Но тут незнакомый Андрей взял и разразился таким громким, радостным, чуть кашляющим смехом, что Карине показалось: сейчас вся вековая пыль слетит с его потёртой чёрной куртки, с его седеющей головы и тусклых собачьих глаз.
– Гениально! – отсмеялся, наконец, Андрей и весь вид его стал более живым и бодрым. – Ну, давайте, объясните-ка вы этой девушке, дорогие наши Семён Израилевич и Жанна Давидовна, почему евреям плясать и радоваться можно, а русским – нельзя? Внимательно вас слушаю!
Карина чуть покраснела. А он задорно уставился на эту парочку и вдруг так резко положил локти на стол, бесцеремонно заняв его половину, что почти столкнулся головой с профессором – тот даже отпрянул от неожиданности.
– Совершенно неуместная шутка. И, знаешь, чем-то очень недобрым попахивает… – с явной обидой произнесла Жанна. – И вообще, Андрей, сугубо для информации: у моего отца польские корни. Его семья происходит из древнего шляхетского рода. Чем я, кстати, очень горжусь!
– Не сомневаюсь, драгоценная моя Жанна… – со вздохом ответил Андрей и начал осторожно, одним пальцем поворачивать тарелку с недоеденным бутербродом по часовой стрелке (её владелица, нервная актриса с пластичными кистями, к тому моменту уже исчезла). – И я не знаю ни одного человека в России, который, имея самое отдалённое отношение к Польше, не попытался бы повесить у себя в гостиной на стене сабельку и найти какого-нибудь пра-пра-прадеда из шляхты… Но вот ведь в чём загвоздка: гордиться своим «шляхетским происхождением» – это всё равно что гордиться наличием в квартире китайского электрического чайника.
Вещь, безусловно, хорошая, приятная и полезная в быту, но ведь она есть, пожалуй, у каждого. В Польше шляхтичей было примерно столько же, сколько в российском театре профессиональных бездельников… – грустно улыбался он и пристально, с жалостью, смотрел на Жанну. – Сугубо для информации: основная часть шляхты была нищей, как церковная мышь, и жила тем, что продавала польским магнатам свои голоса во время сеймов…
– Так ты и по истории специалист? – сузила Жанна и без того крошечные глаза, превратив их в тёмные щели.
– Есть немного, – устало кивнул он и тут же отвернулся.
А фойе вокруг шумело, звенело бокалами, громко билось о столики блюдцами. Хотя, казалось, оно всё же прислушивалось к этому странному разговору… Позабытый всеми режиссёр Паша смущённо перетаптывался с ноги на ногу, растерянно озирался по сторонам, но от столика никуда не отходил. А на Карину дуло, уже нестерпимо дуло, словно пыталось куда-то сдуть, и она начала ладонью закрывать правую половину головы, в надежде избежать ненавистного с детства отита. И тут заметила, что Юрий Сергеевич продолжал по-доброму смотреть на неё.