Страница 5 из 8
– Он кто? – одними губами произнесла Карина.
– Ты чего? – удивилась Инна и жарко, обдавая Карину неприятным запахом кислого вина, зашептала ей в ухо. – Это же Савёлов! Режиссёр, бывший худрук этого театра. Он был мастером на курсе у Паши.
Юрий Савёлов что-то говорил своему ученику, вроде бы его хвалил, но Карина не уловила смысл сказанного – их столик неожиданно стал центром притяжения, словно гудящие осы начали кружить вокруг улья. Инна радостно и хищно смотрела по сторонам – как ящерица, вокруг которой оказалось несметное количество разнообразных насекомых, а она не знала, кого бы лучше схватить, чтобы был пожирнее.
Из всех окруживших их маленький столик Карина тут же узнала ведущую театральной программы на главном городском канале – Жанну Яворскую. Это была женщина с вытянутым лицом, кудрявыми непослушными волосами, некрупными глазами и горбатым носом, который по телевизору казался орлиным, а в жизни – каким-то ястребиным и пугающе некрасивым. Хотя впечатление она производила дамы ухоженной и крайне в себе уверенной: взгляд её уничижал собеседника сразу, отец её возглавлял какой-то вуз, а её программа «котировалась» среди местных чиновников, но особенно – среди тусовки избранных. Редкий «беспремиальный» театр мог надеяться, что Жанна соизволит принять их приглашение и снять трёхминутный сюжет, который в принципе и посмотрели бы несколько сотен человек – рейтинги у программы были ниже некуда. Но её приглашение на премьеру было обязательным питерским ритуалом.
Из-за спины Жанны периодически выплывал смешной увалень, кажется, его звали Аликом, лет ему было около полусотни, лицо его было небритым и помятым, а вид – всегда добродушным и чуть отстранённым. Он работал пиарщиком модного креативного пространства, и Карина заметила, что он болтался на каждой театральной премьере, хотя к театру вроде бы прямого отношения не имел… Зато он всех радостно обнимал и с удовольствием со всеми пил.
Очень тихо и почти незаметно к ним подошёл пухлый дедушка с пегими усиками и ржавыми волосами, в светлой клетчатой рубашке, которая едва сходилась на его круглом животе, а короткие брюки держались на нём только с помощью подтяжек, напоминавших лямки от парашюта. Вид у него был – вредного профессора, который обязательно студента завалит – не ради правды, а за просто так и со скорбным видом. Карина помнила, что он когда-то преподавал у Инны. И, вроде бы, именно он когда-то и завалил её на экзаменах.
Рядом с этим вредным профессором вдруг оказался огромный и шумный артист, лохматый и дикий, похожий на пьяного медведя. Он размахивал руками и, очевидно, пил довольно беспощадно – и к себе, и к окружающим. А в девяностые годы он абсолютно точно снимался в бесконечных ментовских сериалах – Карина часто их смотрела для фона, делая после школы домашку.
– Сюжет будет скорее благожелательным? – раздался рядом заискивающий и даже жалкий голос Паши.
Нить разговора она постоянно теряла – к ним подходили всё новые и новые люди, шум вокруг нарастал, да и в голове у неё что-то гудело, хотя она не выпила и половины бокала. Но веки у неё вдруг стали тяжёлыми, а белая глянцевая поверхность столика начала больно, почти до слёз, резать глаза. И ещё ей откуда-то дуло – наверное, зрительный зал решили проветрить, а кто-то бесконечно выбегал на улицу покурить, и в итоге Карина оказалась на мерзком, совершенно нестерпимом сквозняке.
– Только после этого… во второй половине мая, Паш, – нервно дёрнула плечом Жанна и откинула назад густую копну волос. – Уезжаем с мужем на это победобесие…
– В Норвегию? В Данию? – деловито спросил вредный профессор в подтяжках.
– Мы всегда на майские в Данию, – коротко и сухо ответила она.
– Ох, я и сам бы уехал, – Паша понимающе кивал головой в своей красной вязаной шапочке. – Копенгаген обожаю! Но скоро второй показ, хочу довести спектакль до ума. Есть ещё над чем поработать, есть, я понимаю… Но вы знаете…
– Неужели снова пойдут эти портретисты? – перебила его высокая и очень красивая женщина с аристократичными изящными руками, вроде бы актриса драматического – она чуть отстранила Карину и со стуком поставила перед ней на столик тарелку с недоеденным бутербродом. – Скажите, неужели это теперь навсегда?
– Боюсь, как минимум – надолго! – скорбно произнесла Жанна, и в голосе у неё было что-то металлическое, больно резавшее слух. – Когда стране гордиться нечем, приходится гордиться, что её коллективный героический дед закопан где-то под Будапештом…
– И эстетически это же просто дико и до неприличия безвкусно! У меня буквально кровь из глаз идёт! – с театральным психом продолжала актриса, активно помогая себе жестикуляцией, и Карина увидела, как движения её кистей и длинных пальцев отражаются на белоснежной стене, создавая какой-то неуютный и тревожный театр теней. – Это какой-то чудовищный клон советской первомайской демонстрации!
– Абсолютно! – кивнула Жанна и медленно сделала глоток из круглого бокала с коньяком, глаза её при этом не смотрели на собеседницу, а блуждали по фойе, словно бы в поиске кого-то важного.
– Да уж… Подобный советский монументализм, да ещё и при мелочности, пошлости нашего времени и нашего человека… – медленно гундосил вредный профессор в такт движениям рук актрисы и, положив толстые локти на столик, методично покачивал рыжей головой…
Тут Карина будто бы очнулась и чуть не рассмеялась в голос – этот упитанный профессор в детских подтяжках внезапно напомнил ей игрушечную собачку, что ставят обычно на передней панели автомобиля. Небритый увалень по имени Алик внимательно посмотрел на Карину и тоже чуть было не засмеялся. Впрочем, было совершенно не понятно, что именно его развеселило. Но он обвёл всех окружающих хитрым взглядом, для приличия хохотнул негромко и, сморщив небритое лицо, весело опрокинул рюмку водки.
– Неужели у самих чиновников, которые всё это делают, нет когнитивного диссонанса? – язвительно скривилась Жанна Яворская.
– Да они и слов таких не знают! – вмешалась в их разговор Инна.
Карина посмотрела на подругу с недоумением. Нет, она, конечно, давно привыкла, что люди вокруг неё собственную страну… ну… недолюбливают. Мягко говоря. Она ощутила это сразу, как приехала в Питер и поступила в довольно хороший вуз. И пару раз на лекциях буквально сцепилась с одним преподавателем, чуть не вылетев потом из института. Но тут впервые у неё возникло ощущение такой брезгливости, что она неосознанно убрала руки со стола – не хотела дотрагиваться до одних с ними предметов. Наверное, чтобы и на неё не попала эта проказа.