Страница 39 из 69
Вышла великанша из дворца, ухнула по-совиному — так громко, что разнесся ее призыв по всем лесам, и дрогнули горы в страхе. Со всего света начали слетаться птицы, какие только есть: орлы и ястребы, коршуны и совы, неясыти и чибисы, вороны и вороны, сороки и воробьи, голуби и двухголовые пажуры, птицы крупные да мелкие, и было их столько, что земля под тяжестью застонала, и все молчали в ожидании повеления царицы. Настало время, и она спросила:
— Кто из вас знает, где находится град невиданный, неслыханный?
Но молчали птицы — должно быть, потому, что и сами ничегошеньки не знали; тогда спросила царица еще раз, и вновь тишина. Внезапно она заметила, как издали приближается уставшая птичка-овсянка с единственным крылом и золотым колосом в клюве.
— Ты почему летишь так медленно, где столько пропадала? — спросила ее царица.
А овсянка возьми и объясни, дескать, прости великодушно, пресветлая владычица, увидала ниву с золотыми колосьями и решила тебе один принести, но хозяин нивы, этот самый негодяй, что рядом с тобой сейчас, меня заметил и следом побежал, а как приблизился — швырнул палкой да перебил крыло; вот и задержалась я, ибо колос тяжелый, а крыло у меня теперь одно-единственное.
— А знаешь ли ты, где находится град невиданный, неслыханный?
— Знаю, пресветлая владычица. Только он очень, очень далеко.
— Как бы далеко он ни был, — молвила царица птиц, — все равно ты покажешь этому юноше дорогу. Раз устала, то сядешь ему на плечо. Поняла?
— Поняла, — кивнула овсянка.
Поблагодарил Парсион великаншу и отправился в путь: через кручи да стремнины, через хляби да трясины, через горы высокие да ущелья глубокие — шли они, шли, месяца этак три. Бедный юноша до смерти устал, но продолжал идти вперед; чего только не сотворит с человеком тоска любовная! Неспроста в песне поется:
Коли грусть меня изгложет,
Исцелиться путь поможет!
Так вышло и с Парсионом.
Как добрались они до града, овсянка осталась снаружи на ветке дерева, а Парсион вошел и увидел за крепостными стенами трех голубок.
— Ты чего тут потерял, добрый молодец? — спросила одна.
— Жену мою, ибо она сбежала — и скрывается среди вас.
— Ах так? Ну ладно, ежели сумеешь узнать, кто из нас твоя женушка — забирай ее. А не сумеешь — возвращайся несолоно хлебавши.
Рассматривал их Парсион долго и пристально, боясь ошибиться. И наконец указал на одну:
— Ты моя жена!
— Повезло тебе, узнал ты меня, — проговорила голубка. — А если бы не узнал, пришлось бы уйти с пустыми руками.
Сказав это, кувырнулась — и стала прежней Парсионовой женой.
Попрощались они с двумя другими голубками и отправились в путь домой, унося с собой и овсянку — то Парсион ее нес, то зына, пока не добрались до царицы птиц. Там оставили спутницу с перебитым крылом, поблагодарив за помощь, и вновь ждала их дорога, ведущая к царю зверей, коего тоже надо было поблагодарить за наставления. И наконец, пришли к лесному великану, который изрядно обрадовался, увидев обоих живыми и здоровыми. Устроили они пир горой — такой, что собаки ходили калачом. Народу собралось видимо-невидимо, и я там был: дрова теслом колол, воду в решете носил, яйца в дом вилами таскал, и за службу так меня угостили, что вовек не забуду.
Вот и сказочке конец, а кто не верит — тот пусть возьмет с кола мочало и начнет сначала, я же на кочергу усядусь, прочь ускачу да не вернусь, авось далек
о
-далёко еще пригожусь!
Фата Пэдурий — Лесная дева, Дочь леса
[173]
[Marian S. Fl. Fata Pădurii. // Junimea Literară. 1905. Nr. 12, аn. 2. P. 183–185. Не следует путать это волшебное существо с другим, чье именование схоже: Мýма Пэдурий (букв. Мать Леса, Лесная мать) — во многом румынская Баба-яга или лешачиха, а вот Фата — совсем другое дело (впрочем, в некоторых регионах Румынии они действительно могут отождествляться). Прим. пер.]
(С. Фл. Мариан)
Ф
а
та Пэд
у
рий, которую некоторые называют также Пэдур
я
на или Пэдур
я
нка, согласно поверьям и рассказам румын, проживающих в Буковине и Трансильвании, — девушка неземной красоты, обитающая в густых лесах, где редко появляются люди. Она высокого роста и стройная, как лучик света, а талия у нее тоненькая, словно платочек, который протянули через кольцо; глаза большие, черные, будто растущая в полях ежевика, в темноте мерцают, как огоньки; ресницы изогнутые; личико белоснежное; щечки румяные, как пионы; волосы черные, как вороново крыло, густые и длинные — ниже пояса, а то и до пят, и она всегда носит их распущенными, струящимися за спиной; одеждой ей служит белейшая рубаха, подпоясанная цветущим плющом
[174]
[Записано со слов румын, проживающих в Буковине, с. Илишешти, диктовал Никулаю Ботезат, а также жителей Ботушаны, сообщил Симеон Бока, гимназист; также записано со слов румын из Трансильвании, цинут Нэсэуд, сообщил Джеорджиу Антон, с которым некогда мы учились в одной гимназии Нэсэуда; см. также: Василиу Кристе. Pădureana: новелла; опубл. в Familia, an. IX, c. 374. Прим. С. Фл. Мариана.]
.
Фата Пэдурий никогда не появляется днем, лишь ночью — точнее, в промежутке с заката до полуночи. Но если случится так, что в полночь запоют петухи, она тотчас же становится невидимой и не показывается до заката следующего дня.
Крестьянка, сидящая на траве. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.
Wikimedia Commons
Когда она приходит, обычно никому не причиняет вреда, ибо самое главное ее развлечение заключается в том, чтобы прогуливаться по лесам, холмам и долинам и петь до того громко, что вокруг пробуждается эхо, долетающее поди знай куда, и столь жалобно и сладко звучит ее голос, что даже скалы, заслышав эти песни, плачут навзрыд, и можно решить, что всякий камень вот-вот куда-нибудь покатится, а всякий куст, разволновавшись, вывернется из земли. А деревья, заслышав, как она поет, заливаются слезами, и на коре у них появляются трещины и дыры, откуда и текут эти самые потоки слез. Если же человек услышит сладостные песни лесной девы, они не просто проникнут ему в самое сердце: услышавшие в большинстве своем впадают в некое оцепенение, от которого потом не могут пробудиться и теряют дар внятной речи, после чего настигает их смерть.