Страница 37 из 69
— Домой, — ответил юноша, — не нашлось сегодня для меня работы. Пойду в лес, нарублю дров, чтобы бедный мой батюшка хоть не мерз.
— Эй, Парсион, — сказал старик, — а не хочешь ли пойти ко мне пахать? Я уже дряхлый, слабый, работать не могу, а земля и скотинка, слава Господу Богу, имеется. Поработай на меня с недельку, и за это я дам тебе столько земли, сколько можно вспахать за день, и зерна, чтобы ее засеять, да и плуг с волами одолжу. По душе ли тебе мое предложение, Парсион?
Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.
Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896
— По душе, батюшка!
И встал Парсион за плуг, и всю неделю пахал вместо старика, а по вечерам, когда юноша отправлялся домой, хозяин давал ему еды, чтобы и отцу хватило.
На следующей неделе одолжил ему хозяин плуг с волами, чтобы смог он поработать на самого себя, но хорошей землицы уже не было — ее всю засеяли для хозяйских нужд. Остался для Парсиона только склон, заросший тернием и волчцами, дескать, сперва очисти его, как сумеешь, да вспаши, а после будет тебе и зерно.
И взялся Парсион за дело: рубил терния да волчцы топором, выкорчевывал, а хозяйский пес хватал колючие ветки зубами да утаскивал в овраг. Через несколько дней весь склон был вычищен, вспахан и засеян. Возрадовались братья, что у них теперь есть собственное поле, ведь раньше они трудились на чужой земле, но еще сильнее возрадовался их отец, видя, до чего же у него славные и трудолюбивые сыновья.
По воле Господа настало время жатвы, и отправились три брата на свое поле, чего с ними раньше тоже не случалось — до сих пор жали они лишь чужой урожай. Да и старик не пожелал остаться дома, упросил сыновей взять его с собой, чтобы перед смертью хоть разок поглядеть на собственную ниву, а то ведь на чужие вдосталь за жизнь долгую нагляделся, покуда спину гнул, чтобы детей прокормить.
Подошли они к полю и ахнули. Как же тут не изумиться, скажите на милость, если колосья на ниве были золотые! Возблагодарив Господа, взялись за дело: все трое, пустив в ход силушку молодецкую, принялись жать, а старик сидел в сторонке и с умилением глядел, как у них работа спорится; он был бы и рад помочь, да только сил хватало лишь на то, чтобы подбирать колоски, оставшиеся после усердных сыновей.
Когда настал вечер, собрали они срезанные колосья в четыре большие кучи. Каждый из братьев выбрал по куче и лег на нее — и спать, и сторожить, чтобы никто не украл ни единого зернышка, ведь золото дорого стоит. Даже старик выбрал себе кучу и остался на страже.
И вот около полуночи прилетела птичка да и выдернула один золотой колос прямо из кучи, которую стерег Парсион, младший сын. Но он не захотел мириться с убытком. Крикнул братьям, чтобы приглядели и за его кучей, а сам бросился бежать за птичкой, которая не поднималась высоко — то ли колос был слишком тяжел, то ли просто не хотела.
Гнался Парсион за птицей до самой зари, тогда-то и добрались они до великого леса. Парсион поднял с земли сухую ветку и метнул в птицу — угодил прямо в крыло, оторвал его, но и тогда она не выпустила из клюва золотой колос. Пока он искал на земле упавшее крыло, птица исчезла, и остался Парсион один посреди леса, с птичьим крылом в руках.
Он бродил в чащобе до ночи, да так и не сумел отыскать обратный путь. Когда совсем стемнело, увидел впереди большой огонь. «Наверное, там собрались пастухи с овцами, — решил Парсион. — Пойду к ним, может, дадут поесть или хотя бы позволят переночевать рядышком, а утром покажут, какой дорогой выйти из леса». И направился он к костру, только вот там обнаружился не какой-нибудь овчар — там спал великан, свернувши тело по-змеиному. Не на шутку испугался бедолага Парсион — хотел бы удрать, да вот только куда бежать тому, кто заблудился? А оставаться было страшно. Стиснув зубы, забрался он прямиком в рукав великанского тулупа да там от усталости заснул как убитый.
Когда великан пробудился, потянулся и зевнул, Парсион выпал из рукава прямо к его ногам, но не проснулся, до того крепким был его сон. Великан взглянул на него с изумлением: откуда взялась такая кроха в рукаве тулупа? Думал-гадал, а потом сказал себе: «Чему быть, того не миновать, унесу-ка я его к себе домой». Взял великан Парсиона на руки и понес к своему дому посреди леса, где в кровать уложил, а сам наружу вышел.
Но дверь, за ним закрывшись, чуток скрипнула, и Парсион проснулся. Сел да и закричал во все горло:
— Где это я?!
Великан тотчас же вернулся и сурово отчитал юношу: дескать, как ему вообще взбрело на ум спрятаться в рукаве тулупа? Парсион попросил прощения и поведал ему свою историю — ту самую, которую я сейчас рассказываю.
Тогда молвил великан:
— Что ж, дитя мое, раз сама судьба привела тебя ко мне, оставайся и будь моим сыном.
Согласился Парсион стать великану названым сыном, и стали они жить вдвоем посреди лесной чащи.
Как-то раз вернулся великан домой и нашел приемыша в глубокой задумчивости и печали.
— Что тебя печалит, сын мой? — спросил великан.
— Не то чтобы я печалился, — ответил Парсион, — только думаю вот: тяжело нам здесь одним, без хозяйки в доме. Некому приготовить еду такую, что пальчики оближешь, некому одежку постирать, да и за домом присмотреть, как женщины умеют, — тоже некому.
— Верно говоришь, — согласился великан. — Тебе бы и вправду жениться пора, да вот только здесь, в этих местах, женщин нет — ни помоложе, ни постарше. Всего-то раз в год прилетают три зыны — искупаться в озере, что в самом сердце леса. Завтра-послезавтра как раз должны объявиться. Прилетают они в образе голубок, а когда опускаются на землю, сбрасывают крылья на берегу и заходят в озеро, чьи воды — сладкое молоко. Купаются они, когда солнце стоит в зените. Вот и ступай туда — как отплывут подальше, хватай крылья одной из них и сразу же беги не оглядываясь, ибо ежели оглянешься — беды не миновать.