Страница 98 из 157
— Не знаю, как её зовут, и вообще не уверена, что это его мать. Мы спрашивали, а он не сказал. Иржи тогда сказал, что, значит, он чей-то ублюдок. А Лирр ответил, что ему всё равно. Он хороший. – Она переложила большой палец в рот, а свободной рукой принялась теребить ткань материнского платья чуть ниже ожерелья, пока не наткнулась на сосок, и тогда потрогала пальцем и его: ласково, точно гладила крошечного питомца. – Манек заставил его спустить штаны, чтобы мы убедились, что его штучка не зелёная.
Сарима это не одобрила – хотя бы из соображений гостеприимства, – но всё же не удержалась от вопроса:
— Ну, и что вы увидели?
— Ну, ты понимаешь. – Нор уткнулась носом в шею матери и чихнула от пудры, которой Сарима посыпала свои подбородки, чтобы не тёрлись друг о друга. – Дурацкая мальчишеская штучка. Меньше, чем у Манека и Иржи. Но не зелёная. Мне было неинтересно, я особо не смотрела.
— Я бы тоже не смотрела. Это было очень грубо.
— Я не заставляла его раздеваться! Это всё Манек!
— Ну, довольно об этом. А теперь давай послушаем сказку перед сном. Мне скоро надо спускаться, так что коротенькую. Какую ты хочешь, малышка?
— Хочу про Ведьму и лисят.
Менее выразительно, чем обычно, Сарима быстро пересказала историю о том, как трёх лисят похитили, посадили в клетку и стали откармливать, чтобы они сделались пожирнее и послужили хорошей начинкой для запеканки с сыром. Ведьма отправилась добыть огонь у самого солнца, чтобы приготовить их. Но, когда, обессиленная, она вернулась в свою пещеру с огнём-прародителем, лисята перехитрили её, спев колыбельную, которая её усыпила. Когда рука Ведьмы безвольно упала, пламя от солнца сожгло дверцу клетки, и лисята выбежали наружу. Затем они завыли, призывая старую мать-луну, и та спустилась с небес и заступила вход в пещеру, став непроходимой дверью. Сарима закончила традиционным послесловием:
— И там злобная старая Ведьма оставалась ещё долго-предолго.
— А она ещё не вылезла? – полусонно пробормотала Нор свою обычную реплику.
— Пока нет, – ответила Сарима.
Она поцеловала запястье дочери и легонько прикусила, отчего они обе рассмеялись, а затем погасила свет.
Лестница без перил спускалась из личных покоев Саримы в цитадель замка – сначала вдоль одной стены, потом, после поворота, вдоль другой. Первый пролёт она прошла изящно и с достоинством. В обруче парадного ожерелья на шее мягко переливались драгоценные металлы и самоцветы. На лице её цвело тщательно скроенное выражение радушия.
На площадке она увидела путницу: та сидела на скамье в алькове и смотрела вверх, прямо на неё.
Сарима спустилась по второму пролёту на выложенный плиткой уровень, острее, чем обычно, ощущая всю горечь, скрытую под верностью памяти о Фиеро. В этот момент она осознавала всё: свой неправильный прикус, свою утраченную красоту, свою тяжеловесность, всю нелепость того, что в подчинении у неё лишь непоседливые дети и сварливые младшие сёстры. И всю шаткость своей власти, едва прикрывавшей страх перед настоящим, будущим.. и даже прошлым.
— Здравствуйте, – выдавила княгиня.
— Вы Сарима, – утвердительно проговорила женщина, поднимаясь на ноги.
Её острый подбородок выпятился вперёд, как подгнившая редька.
— Как будто бы да, – согласилась Сарима, радуясь, что надела тяжёлое ожерелье: теперь оно ощущалось как доспехи, мешающие этому воинственному подбородку вонзиться в её сердце. – Приветствую вас, дорогая гостья. Да, я Сарима, хозяйка Киамо Ко. Откуда вы родом и как к вам обращаться?
— Я родом с обратной стороны ветра, – сказала женщина, – и я столько раз отказывалась от своего имени, что не хочу снова доставать его ради вас.
— Что ж, добро пожаловать, – как можно мягче ответила Сарима. – Но раз имени вашего мы не знаем, придётся звать вас Тётушкой. Вы пойдёте ужинать? Скоро будут подавать на стол.
— Я не стану есть, пока мы не поговорим, – нервно отрезала гостья. – Я не желаю обманом оставаться под вашей крышей даже на одну ночь; лучше бы мне утонуть и навеки лежать на дне озера. Сарима, я знаю, кто вы. Мы учились вместе с вашим мужем. Я знаю о вас уже больше десяти лет.
— Конечно, – отозвалась Сарима, и всё встало на свои места. Старые, дорогие сердцу подробности из жизни её мужа вспыхнули в памяти. – Конечно, Фиеро много о вас рассказывал, и о вашей сестре.. Несси, верно? Нессарозе. И о моднице Глинде, в которую, как мне казалось, он был немного влюблён, и о тех шутниках со странными наклонностями, и об Аварике, и о старом добром Боке! Я часто думала, не останется ли этот счастливый период его жизни навсегда закрытым для меня, – как хорошо, что вы приехали погостить. Мне хотелось когда-то провести сезон-другой в Шизе, но, боюсь, у меня не было для этого ума, а у моей семьи – денег. Я бы наверняка вас сразу запомнила из-за цвета кожи, ведь схожей на свете нет, да? Или я говорю как неотёсанная деревенщина?
— Нет, я действительно такая одна, – кивнула гостья. – Но прежде, чем мы наговорим друг другу ещё по десять предложений вежливой чепухи, я должна сказать вам кое-что важное, Сарима. Я думаю, что я виновата в смерти Фиеро..
— Ну, не только вы так думаете, – оборвала её Сарима. – Это всенародное времяпрепровождение в наших краях – винить себя в смерти князя. Удобный повод для публичного траура и покаяния. Многим, я думаю, это втайне даже нравится.
Гостья судорожно переплела пальцы, будто пытаясь разжать хоть немного пространства для своих слов в тисках суждений Саримы.
— Я могу объяснить, как это случилось, я хочу вам рассказать..
— Только если я сама пожелаю это слушать. А это уже моё право. Это мой дом, и я сама выбираю, что хочу слышать.
— Но вы должны выслушать меня, чтобы я могла получить прощение, – возразила женщина, напряжённо поведя плечами, словно вьючное животное под невидимым ярмом.
Сариме не нравилось, что её застигли врасплох в собственном доме. Будет ещё время осмыслить эти внезапные намёки, но только тогда, когда она почувствует себя готовой. Но никак не раньше. Она напомнила себе, что она здесь главная. А значит, может позволить себе быть милосердной.