Страница 53 из 157
— Когда я снова увижу её?
— Это так важно? – Она слабо улыбнулась. – Бок, неужели она так много для тебя значит?
— Она – весь мой мир, – ответил он.
— В таком случае твой мир довольно мал.
— Нельзя критиковать размер чужого мира. Я ничего не могу с этим поделать, не могу это остановить и тем более не могу отрицать.
— Наверное, стоило бы сказать тебе, что ты выглядишь очень глупо, – вздохнула Эльфаба, допивая последний глоток остывшего чая. – Что потом ты будешь вспоминать это лето со стыдом. Она, может, и прелестна, Бок.. Нет, она и правда прелестна, тут я с тобой согласна. Но ты стоишь дюжины таких, как она.
Увидев его потрясённое выражение лица, Эльфаба всплеснула руками.
— Нет, не в том смысле, что для меня! – поспешно добавила она. – Я не про себя говорила! Только не этот страдальческий взгляд!
Однако Бок всё-таки не до конца ей поверил. Эльфаба торопливо похватала свои вещи и выскочила из кафе, напоследок с грохотом опрокинув плевательницу и проткнув своим большим зонтом чью-то газету. Она ринулась напрямик через Вокзальную площадь, не глядя по сторонам, и её чуть не сбил старый Вол на громоздком трёхколёсном велосипеде.
7
Когда Бок в следующий раз увидел Эльфабу и Галинду, ему было уже не до романтики. Это случилось в маленьком треугольном парке у ворот Крейг-холла. Он просто проходил мимо, опять-таки случайно, – на этот раз с Авариком. Ворота распахнулись, и оттуда вылетела белая, как мел, матушка Вимп, хлюпая носом, а за ней хлынул поток девушек. Среди них были Эльфаба, Галинда, а также Шэн-Шэн, Пиффани и Милла. Выбравшись за пределы стен кампуса, девушки сбивались в кучки и шептались, или потрясённо стояли в тени деревьев, или обнимались, причитали и вытирали друг другу глаза.
Бок и Аварик поспешили к подругам. Эльфаба держала плечи так напряжённо, что они торчали, как вздыбленный кошачий хребет; она единственная не плакала. От Галинды и остальных она держалась на расстоянии вытянутой руки. Боку мгновенно захотелось заключить Галинду в объятия, но она лишь бегло взглянула на него и уткнулась лицом в меховой воротник Миллы.
— Что случилось? Что такое? – беспокоился Аварик. – Мисс Шэн-Шэн, мисс Пиффани?
— О, это слишком ужасно, – воскликнули они в один голос, и Галинда кивнула, нечаянно вытерев нос о плечо блузки Миллы. – Там полиция и врач, но, кажется, уже..
— Что, – сказал Бок и повернулся к Эльфабе. – Эльфи, что же случилось, что?
— Они узнали, – сказала она. Глаза её блестели, как старинный шизский фарфор. – Каким-то образом эти ублюдки узнали.
Ворота снова скрипнули, и лепестки ранних осенних виноградных лоз, синие и фиолетовые, взвились над стенами колледжа. Кружась и порхая, словно бабочки, они медленно опускались вниз – и на этом фоне возникли четверо с носилками: трое полицейских в накидках и врач в тёмной шапочке. Пострадавший был укрыт красным одеялом, но ветер, играющий лепестками, поймал угол ткани и откинул его назад, образовав треугольную складку. Девушки завизжали, а матушка Вимп бросилась вперёд расправить одеяло. Однако в ярком солнечном свете носилки было видно слишком хорошо, и все мгновенно различили сгорбленные плечи и запрокинутую голову доктора Дилламонда. Его горло было испещрено полосами чёрной запёкшейся крови, – порезы были настолько глубокие, будто покойник закончил свои дни на скотобойне.
От глубочайшего отвращения и тревоги Бок сел там же, где стоял. Ему хотелось надеяться, что их глазам предстала не смерть, а серьёзное, но излечимое ранение. Но полиция и врач не торопились, словно для спешки уже не было причин. Бок устало откинулся на стену, и Аварик, который и знаком-то с Козлом не был, крепко взял его за руку и свободной ладонью закрыл своё лицо.
Вскоре Галинда и Эльфаба опустились рядом с ними, и сначала вместо слов звучали одни лишь рыдания. Наконец, Галинда справилась с собой и рассказала историю целиком.
— Вчера ночью мы легли спать, и матушка Клатч встала задёрнуть шторы. Как обычно, она всегда так делает. И она посмотрела за окно и сказала почти себе под нос: «Ну вот, свет горит, доктор Козёл в своём репертуаре». Затем она вгляделась во что-то ещё во дворе и проговорила: «Вот смех-то». Я уже не особо слушаю её, просто сижу, смотрю в стенку, но тут Эльфаба говорит: «Что смешного, матушка Клатч?» А матушка Клатч очень плотно задёргивает шторы и отвечает забавным писклявым голосом: «О, ничего, голубки мои. Я просто спущусь вниз убедиться, что всё в порядке. Главное – вы, девочки, уже лежите в постельке». Она пожелала нам спокойной ночи и ушла, и я не знаю, спускалась она туда или нет, но мы обе успели заснуть. А утром она не пришла к нам с чаем. Она всегда приносит нам утренний чай! Всегда!
Тут Галинда дала волю слезам: она согнулась так низко, что уткнулась в собственные колени, затем снова выпрямилась, судорожно вцепившись в собственное чёрное шёлковое платье с белыми плечами и белыми буфами рукавов. Эльфаба, с сухими, как камень в пустыне, глазами, продолжила за неё:
— Мы подождали до конца завтрака, но потом пошли в кабинет к мадам Моррибль и сказали ей, что не знаем, куда делась матушка Клатч. И Глава сообщила нам, что у матушки Клатч ночью случился рецидив болезни и она приходит в себя в лазарете. Сначала она не хотела пускать нас к ней, но потом, когда доктор Дилламонд не явился вести первую в семестре лекцию, мы просто пошли туда сами и сумели пробиться внутрь. Матушка Клатч лежала на больничной койке. Лицо у неё было странное, деформированное, точно последний блин из остатков теста. Мы спросили: «Матушка Клатч, матушка Клатч, что с тобой случилось?» Она не ответила, хотя лежала с открытыми глазами. Как будто не слышала нас. Мы подумали, что она спит или в шоке, но дыхание у неё было ровное, а цвет лица – совершенно здоровый, несмотря на искажённые черты. И в конце, когда мы уходили, она обернулась посмотреть на прикроватную тумбочку.