Страница 91 из 214
Слуга принес вино, и Марчат медленно выпил его, перечитывая свои несколько строк. Разумеется, он все сочинил: мол, надеялся перевернуть торговлю Сарайкету в убыток и тем самым окончить свое изгнание. Якобы тешил себя мечтами о доме и послушался своей дурной натуры. Потом надо будет покаяться перед хаем в грехах, признать себя трусом, попросить о снисхождении и отписать все состояние островитянке Мадж, жестоко от него потерпевшей, и Амат Кяан, которая в своей преданности не поверила, что он способен на подобное коварство, и предположила участие высших гальтских чинов.
«Последний штрих особенно мил, – подумал Марчат. – Если я покажу Амат женщиной слишком верной и слишком влюбленной, чтобы разглядеть мое истинное лицо, она, несомненно, оценит иронию».
Виноват я один.
Он взял начатое признание, подул на тушь и отложил лист в сторону. В самом деле, к чему спешить? Любой день из шести оставшихся подойдет, особенно если хай отложит аудиенцию и даст ему еще несколько вечеров жизни. К тому же писем предстоит написать много. Например, семье, в Гальт. Извиниться перед Высоким Советом за собственное злодейство – с расчетом, что письмо перехватят. Или что-нибудь более личное. Настоящее.
Он провел пером по туши и поставил металлическое острие на чистый лист.
Здравствуй, Амат. Здравствуй, старый и дорогой друг. Видишь, до чего я докатился? Даже сейчас, на последнем привале, у меня не хватает духу написать правильно. Амат, любовь моя. Я так и не открыл тебе моих чувств, боясь услышать смех или, еще хуже, вежливый отказ. Кто бы мог подумать, что так выйдет?
Ота очнулся ближе к вечеру от тяжелого, беспокойного сна. В комнате никого не было: хозяева остальных коек разошлись по делам. Жаровня остыла, зато в окно, затянутое тонкой кожей, светило солнце. Ота собрал вещи, которые перед сном втиснул между собой и стеной, чтобы никто не стащил, и на всякий случай проверил. Денег ровно столько, сколько и вчера. Он медленно оделся, дожидаясь, пока обрывки снов – что-то про потоп и погибающих в нем бродячих собак – не сотрутся из памяти.
На прибрежных улицах царило обычное оживление. Даже зимой приставали суда и почти тотчас отходили, устремляясь большей частью на юг, в теплые порты. Сейчас путешествие в Ялакет было бы в высшей степени неприятным. У лотка возле порта Ота купил маленький кулек печеных яблок в масле и черном сахаре и стал есть, перебрасывая с руки на руку. Он вспомнил об Орае, Мати, лютых северных холодах и о том, что на морозе горячие яблоки были бы еще вкуснее.
В каждой чайной, возле каждой печи огнедержца, на всех углах и улицах обсуждали одно: прошение Амат Кяан об аудиенции у хая. Просьбу выступить с обвинением Дома Вилсинов. Ота слушал и обаятельно улыбался, хотя в душе ему было не до улыбок. «Амат хочет рассказать, как торговый Дом избегал уплаты налогов», – говорили одни. «Нет, – спорили другие, – это все из-за скорбного торга. Андат вступил в сговор с соперничающим Домом и нарочно подстроил так, чтобы очернить Вилсина, а Амат затеяла разбирательство, потому что ей за это платят». Третьи утверждали, будто ребенок девушки с островов был на самом деле от Вилсина, а может, от самого хая Сарайкетского. Или другого хая, который решил избавиться от отпрыска, чтобы не делать из него поэта-полуниппуанца.
В общем, шума было не больше и не меньше обычного – такие скандалы тысячами будоражили кровь Сарайкета. Ота, впрочем, держал свою версию при себе, даже когда встречал знакомых. Скоро все выяснится само.
На западе садилось солнце, проваливаясь в низкие холмы и тростниковые поля. Ота отправился по широким улицам в сторону дворцов, где, миновав сады, очутился у дома поэта. Дом стоял в стороне от величественных чертогов хая и утхайема и оттого казался уединенным, скромным и каким-то настоящим. Ота оставил позади голые деревья и прошел по мосту над прудом, где плескались карпы кои. Здесь вода никогда не замерзала.
Не успел Ота подойти к дверям, как Маати открыл их. Из дома пахнуло теплом, запахами дыма и пряного вина. Маати приветствовал гостя как ученик – уважаемого наставника, а Ота рассмеялся и развел его руки в стороны. Только когда Маати не улыбнулся в ответ, он понял, что поза была искренней. Ота принял позу извинения, но Маати молча покачал головой и пригласил его внутрь.
Беспорядка в доме прибавилось: книги, бумаги, пара стоптанных башмаков, недоеденный завтрак. В очаге догорал огонь; Маати опустился в кресло перед ним. Ота занял второе.
— Ты вчера оставался с ней на ночь? – спросил Маати.
— Не на всю, – произнес Ота, наклоняясь вперед. – Под утро снял койку около порта. Не хотелось ночевать у Амат Кяан. Ты слышал, что она..
— Да. Похоже, Хешаю-кво сообщили даже раньше, чем хаю.
— И как он это воспринял?
— Отправился в Веселый квартал. Вряд ли мы скоро его увидим.
— Думаешь, он у Амат?
— Сомневаюсь. Судя по его поведению, он намерен не решать проблемы, а участвовать в них.
— А он знает? Ты говорил ему, с чем она собирается выступить?
Маати издал полусмешок-полустон.
— Говорил. Только он не поверил. Или поверил, но не хочет признаваться. Сказал, что справедливость этого не стоит.
— Не могу с ним согласиться, – покачал головой Ота и добавил: – Хотя, может, справедливости вообще не бывает.
Настало долгое молчание. У огня Ота заметил чашу вина. Большая чаша, а вина на донышке.
— А как ты воспринял эту новость?
Маати пожал плечами. Выглядел он нехорошо, нездорово. Лицо посерело, под глазами мешки – то ли от недосыпа, то ли от пересыпания. Приглядевшись, Ота обнаружил, что голова у Маати чуть подрагивает в такт сердцебиению. Он был пьян.
— Что случилось, Маати?
— Ты должен был прийти сюда, – ответил молодой поэт. – Не надо спать на пристани или в доме утех. Тебе здесь всегда рады.
— Спасибо, но, боюсь, людям покажется странным..
— Людям! – буркнул Маати и притих.
Ота встал, нашел котелок с вином, что грелся на жаровенке, сгреб на сторону бумаги, лежавшие слишком близко к углям, и налил себе. Маати сонно следил за его действиями.
— Я бы сам тебе налил.
— Какая разница? Я справился. Как ты себя чувствуешь, Маати? Выглядишь.. будто тебя что-то гнетет.
— Я так же подумал о тебе. С тех пор как ты вернулся от дая-кво, между нами.. все как-то сложно. Тебе не кажется?
— Наверное, – ответил Ота и пригубил вина.
Оно было горячим – пришлось дуть на него, прежде чем пить, – но не перегретым, так что спирт не успел выпариться. Питье приятно согревало горло.