Страница 90 из 214
18
На памяти Марчата Вилсина лесные пожары не расползались быстрее, чем эта новость. Еще не рассвело, а прошение Амат Кяан уже попало в руки Господина вестей – раскормленного хайского секретаря, чей титул Вилсин давно считал образчиком глупости. Когда солнце поднялось на две ладони, в баню к Марчату прибыл посланец с запиской от Эпани. Сверчок-паникер переписал для него основной смысл прошения, да так спешил, что получились едва разборчивые каракули. Впрочем, это было уже не важно. Колесики завертелись.
Письмо Эпани плавало по воде. Зимой, пусть и несуровой, вода в бассейне подогревалась, и от тонущей бумаги шел парок. Чернила размылись, едва соприкоснувшись с водой, и спустились в глубину нитями-тенями.
Все кончено. Марчат подумал, что уже не в силах помочь миру, и эта мысль, как ни странно, вызвала облегчение. Из ночи в ночь, с тех пор как Бессемянный, этот хайятский божок-призрак, заявился к нему домой, Марчат не смыкал глаз. А ведь когда-то он слыл умным человеком! Однако в те черные дни ему ничего не приходило в голову, ни единой идеи; не складывался план, который изящным ударом все предотвратил бы. Теперь, перед лицом неминуемой беды, Марчат мог лишь одно: прекратить думать. Он закрыл глаза и на миг отдался притяжению глубины, уйдя с головой под мелкую рябь. Да, наконец-то больше ни о чем не надо думать.
Он лежал под водой, пока не закололо в груди, и даже дольше, не желая нарушать мимолетное ощущение покоя. Однако время и легкие не ждали. Марчат вынырнул и вылез из бассейна. Вода стекала с кожи, покрывая ее мурашками. Он поспешно вытерся по пути в раздевалку, где жар от широкой черной жаровни мешался с водными парами. Для жителя Сарайкета малейшее дуновение холода было бы губительно. Летние города не мыслили своего существования в морозы, и Марчат, проведший здесь полжизни, наверное, тоже. Натягивая шерстяные халаты – слой за слоем, – он с удивлением осознал, что не помнит, когда в последний раз видел снег. Тогда, наверное, и не подозревал, что больше не увидит снега, иначе постарался бы сберечь его в памяти.
Вот мимо прошли двое мужчин – круглолицых, черноволосых, – перебрасываясь больше жестами, нежели словами. Типичные сарайкетцы. Он один выделялся здесь – бледнокожий, кудрявый, до нелепого бородатый. Подумать только: прожил в этом городе целую вечность и не стал своим. Все надеялся, что придет день, когда его отзовут в Гальт. Сделалось горько от этой мысли. Незнакомцы, поравнявшись с ним, приняли позу приветствия, и он машинально ответил тем же. Руки сами знали, что делать.
Марчат медленно брел к Дому Вилсинов. Медленно не потому, что боялся, хотя – боги свидетели – от будущего тоже подарков не ждал. Потому что ошибка словно открыла ему глаза. Звуки и запахи города стали свежи, незнакомы. Это было сродни возвращению после странствий на родину, оставленную в юности: таким же близким и одновременно далеким казался квартал, где жила его семья. Теперь его родиной стал Сарайкет. Когда-то он думал, что просто отвык от настоящей, а теперь понимал, что путешествие его изменило. Как сейчас – письмо Эпани. Город остался прежним, но на него смотрел новый человек. Марчат видел другими глазами древнюю кладку стен, увившую их лозу, которую каждый год отводили от стены, но безрезультатно; новыми ушами вбирал смесь наречий всего мира, песни нищих и птичий крик.
Скоро, слишком скоро он очутился у собственных ворот, где, как всегда, возвышалось бронзовое гальтское Древо и журчал фонтан. Интересно, кому достанется должность главы Дома после него: наверное, такой же безотцовщине, от которой семейство всегда не прочь избавиться. Какому-нибудь мальчишке, жаждущему проявить себя на дальнем и богатом поприще. Если только хайятцы не разнесут здесь все и не спалят обломки. Маловероятно, но все же возможно.
В личных покоях его дожидался Эпани, заламывая руки от расстройства. Марчат расстройства не испытывал, разве что легкое раздражение от вида помощника.
— Вилсин-тя, я только что услышал. Аудиенция состоится. Через шесть дней. Осталось всего шесть дней!
Марчат поднял ладонь, и стрекотание прекратилось.
— Пошли гонца во дворец. Кого-нибудь из старших служащих. Или сам сходи. Передай людям хая, что слушание по делу Амат Кяан, вероятно, будет касаться частных дел гальтского Дома и что мы просим отложить аудиенцию до тех пор, пока не подготовим надлежащий ответ.
— Слушаюсь, Вилсин-тя.
— Кстати, принеси мне бумаги и свежий брусок туши, – продолжил Марчат. – Нужно написать пару писем.
Было в его тоне нечто, какая-то особая серьезность, потому что Эпани тотчас изобразил позу послушания и бросился прочь с почти осязаемым чувством облегчения. Марчат отправился за ним, но недалеко – послать кого-нибудь за вином с пряностями, – после чего уселся за стол и начал приготовления. В ящичке рядом с его ногой лежал крошечный серебряный пузырек, запечатанный зеленым воском. Когда Марчат встряхнул его, внутри что-то звякнуло, будто там находилась не жидкость, а кусочек металла. На самом деле в пузырьке был раствор того самого дурмана, которым в Веселом квартале приправляли вино, только гораздо насыщеннее. Наперстка этой жидкости хватило бы, чтобы погрузить человека в беспробудный сон. Марчат спрятал флакончик в ладони.
Не так он хотел все решить. Но на худой конец..
Он убрал пузырек на место как раз тогда, когда появился Эпани-тя с бумагой, тушью и перьями в обеих руках. Марчат поблагодарил его и отослал, а потом повернулся к чистому листу.
Я, Марчат Вилсин из гальтского Дома Вилсинов, – начал он и поскреб пером черный кирпичик, – пишу это с тем, чтобы признаться в своих преступлениях и объяснить, чем они продиктованы. Во всем, что случилось, виноват я один..
Он поднял перо. «Я один..» Конечно, можно так поступить. Можно взвалить все на себя и спасти менее виноватых от наказания. Спасти Гальт от гнева Хайема. Впервые с тех пор, как Марчат прочитал кривые от страха каракули домоправителя, на него навалилась тоска. Негожее время, чтобы быть одному.