Страница 55 из 214
Ота, задыхаясь в жаре и темноте под самой складской крышей, схватился за боковины лестницы и съехал на руках. Мухатия стоял в широком дверном проеме, впускающем свет и шум улицы. Выражение лица у надсмотрщика было кислое, но с каким-то необычным оттенком – нетерпением, может быть, или любопытством. Ота встал перед ним в позе исполненного долга.
— Тебя вызывают в Дом. Уж не знаю, чем ты им пригодишься.
— Понял, Мухатия-тя.
— Если это твоя подружка придумала, чтобы оторвать тебя от работы, я все равно узнаю.
— Ну, пока не схожу, не выясню, – заметил Ота с привычной улыбкой, а сам подумал, что никогда еще не улыбался так неискренне.
Мухатия немного смягчился и махнул Оте, выпроваживая его за дверь.
— Эй! Итани! – окликнул знакомый голос.
Каймати. Ота обернулся. Старый приятель толкал к двери склада тележку, но остановился перевести дух, подперев тяжесть коленями.
— Расскажешь потом, а?
Ота изобразил согласие и вышел. «Это только кажется, – говорил он себе, шагая по улицам, – что на меня глазеют. С какой стати целому городу замечать, что я есть, судить обо мне, обычном грузчике в целом городе себе подобных?» Но уговоры никак не меняли его настроения. Скорбный торг прошел неудачно. Лиат досталось, Маати тоже. Два дня Ота не видел ни ее, ни его. Комната Лиат в Доме Вилсинов пустовала, а у поэта было слишком людно – какое там зайти в гости. Приходилось довольствоваться слухами улиц и бань.
Андат якобы вырвался на свободу, убил мать и ребенка; ребенок на самом деле был от поэта – нет, от хая – или, что невероятней всего, от самого андата; поэт совершил самоубийство, был убит хаем или пал от руки андата; поэта сразил душевный недуг; сошла с ума мать.. Домыслы растекались во всех направлениях, как кровь, пролитая в воду. Какие только не ходили легенды – даже правдивые, незаметные в общей массе, – и на каждом углу Сарайкета их плодили и множили.
Ночью Ота спал плохо и проснулся неотдохнувшим. Теперь он быстро шел по улицам, а послеполуденное солнце давило на спину так, что пот лился ручьем.
Лиат он увидел еще издали, перед Домом Вилсинов, – узнал по силуэту, прочел изможденность в ссутулившихся плечах. На ней было траурное облачение. То ли это платье, в котором она вела церемонию, или новое, по случаю свежего горя, он не знал. Заметив его, Лиат пошла навстречу. Ее глаза потухли, лицо побледнело, в губах не было ни кровинки. Она без слов упала к нему на грудь. Со стороны, конечно, это смотрелось странно – не подобало грузчику обнимать распорядительницу, прижимаясь ко лбу щекой, да еще посреди улицы. Да и сомнительное удовольствие в такую жару. Лиат же так крепко стиснула его, что он почувствовал, как тяжело она дышит.
— Что случилось, любимая?
Лиат только покачала головой. Ота погладил ее распущенные волосы и стал ждать. Наконец она, судорожно вздохнув, разжала объятия, только руку не отпустила. Да он и не стал отбирать.
— Идем ко мне, – сказала Лиат. – Там можно поговорить.
В Доме Вилсинов царило уныние. Люди спешили по делам, словно ничего не произошло, но всеобщее напряжение давало о себе знать. Лиат молча провела Оту к себе, толкнула дверь и затащила в полутьму комнаты. На кровати лежал кто-то худой и очень знакомый, в коричневом платье. При виде вошедших он сел и протер глаза.
— Ота-кво? – спросонья проговорил Маати.
— Пришел сегодня утром, тебя разыскивал, – пояснила Лиат, отпустив наконец руку Оты и сев за стол. – Похоже, он ничего не ел и не пил с самой церемонии. Я привела его сюда, дала яблоко и воды, положила спать и послала гонца к Мухатии-тя.
— Прости, – сказал Маати. – Я не знал, где тебя искать, и решил, что Лиат-тя..
— Нет, ты хорошо придумал, – уверил его Ота. – Как видишь, я здесь. Так что же случилось?
Маати потупился, за него начала Лиат. Ее тон был суров как камень и столь же безрадостно сер. Она вполголоса рассказала, как все было: как переводчик Ошай, действуя по указке андата, обманул ее, а поплатились Мадж и ее ребенок. Маати продолжил рассказ: поэт занемог, почти не ест, не пьет и лежит не вставая. А взбешенный хай запер Бессемянного в ящик.
Ота выслушивал подробность за подробностью, жалобу за жалобой, и на сердце становилось все тяжелее. Лиат прятала глаза, и захотелось побыть с ней наедине, обнять ее, а Маати мешал. «Хотя ему и уйти-то некуда, – спохватился Ота. – Нет, так правильнее всего».
Маати договорил и затих. Ота понял, что тот от него чего-то ждет. Какого-то решения.
— Значит, он сознался, – задумчиво проговорил Ота. – Бессемянный. Перед хаем.
Маати ответил утвердительной позой.
— Почему? Не мог же подумать, что сломит этим дух Хешая-кво? Что сумеет освободиться?
— Конечно мог! – отрезала Лиат.
Маати не стал спешить с утверждениями и после некоторого раздумья покачал головой.
— Бессемянный ненавидит Хешая, – сказал он. – Всему виной ошибка в поэме. Или не ошибка, а скорее неотъемлемая часть. Андат наверняка знал, как навредить Хешаю, потому и затеял скорбный торг.
— Хешаю? – вскричала Лиат. – Навредить Хешаю? А как же Мадж? Уж она-то ничем не заслужила этого горя! Ничем!
— Бессемянному это было не важно, – сказал Маати.
— И что же, Хешай его развоплотит? – спросил Ота. – План удался?
Маати изобразил позу, говорящую, что он ничего не знает и ему очень жаль.
— Он совсем плох. И я не представляю себе, как на нем скажется заточение Бессемянного..
— Да кому какое дело? – бросила Лиат. В ее тоне звучала горечь. – Какая разница, страдает Хешай или нет? Да хотя бы и страдал! Ведь следить за андатом – его работа. Если он только и делает, что пьет и шляется по веселым домам, туда ему и дорога! И судить надо его!
— Дело не в этом, милая, – сказал Ота, глядя по-прежнему на Маати.
— Нет, в этом, – стояла на своем Лиат.
— Когда поэт стареет и умирает или кончает самоубийством, андат освобождается. Если только..
— Я еще не готов, – сказал Маати. – По правде говоря, я и живу-то здесь совсем недавно. Ученик поэта должен годами состоять при учителе, прежде чем принять его бремя. И даже тогда не всякий бывает на это способен. Может, я вообще не смогу удержать.
— А ты попробуешь?
Маати ответил не сразу и еле слышно:
— Если я провалюсь, расплата будет суровой.
— А что за расплата? – спросила Лиат.
— Не знаю. Смотря чего потребует андат. Единственный способ выяснить – потерпеть неудачу. Скорее всего, платить придется своей жизнью. Но.. я могу попробовать. Если больше будет некому.