Страница 200 из 214
Ота допил воду с противным песчаным осадком. И когда он поставил кружку, в комнату медленно вошел Маати. В нем чувствовалась какая-то перемена; он смотрел и двигался как человек, готовый услышать добрую весть или плохую или ту, в которой добро и зло будут неразделимы.
Ота указал на дверь, Маати закрыл ее и вместо приветствия спросил:
— Ты за мной посылал? Лучше бы нам так часто не встречаться. Слишком рискованно.
— Я знаю, но.. Прошу, садись. Я думал о том, что нам делать, если ситуация сложится не в нашу пользу.
— Если проиграем?
— Если проиграем, хочу быть к этому готов. Этой ночью, пока мы с Киян разговаривали, мне кое-что пришло в голову. Найит? Так его зовут? Вашего с Лиат ребенка?
Выражение лица Маати было спокойным и даже безразличным, но Ота хорошо знал поэта и увидел боль в его глазах.
— Да, и что?
— Он не должен быть моим сыном. – сказал Ота. – Что бы ни случилось, он должен быть твоим.
— Если проиграешь, ты не унаследуешь титул отца..
— Если не унаследую титул отца и кто-нибудь решит, что Найит мой сын, его убьют, чтобы не возникло никаких сомнений в правопреемстве, – сказал Ота. – А если я выиграю, у нас с Киян может родиться сын. И тогда неминуемо придет день, когда они должны будут желать друг другу смерти. Найит – твой сын. Только так.
— Понимаю, – сказал Маати.
— Я подготовил письмо. Похожее на те, что раньше писал Киян из Чабури-Тана. В нем я рассказал о той ночи, когда покинул Сарайкет. Якобы я вернулся в город и застал вас с Лиат вдвоем. Зашел в ее комнату и увидел вас в постели. Тут любой поймет, что я к ней не притрагивался и она не могла родить от меня. Теперь это письмо у Киян. Если придется бежать, мы найдем способ сделать так, чтобы о нем стало известно.. Может, оставим на ее постоялом дворе. Если же нас обнаружат и убьют здесь, на этом складе, письмо обнаружат среди ее вещей. А ты подтвердишь эту историю.
Маати сложил пальцы домиком и откинулся на спинку стула.
— Ты допускаешь, что Киян может здесь погибнуть? – спросил он.
— Да, – ответил Ота. – Стараюсь об этом не думать, но не исключаю такой возможности. И твоему сыну незачем погибать вместе с нами.
Маати медленно кивнул. Ота видел, что поэт пытается справиться с овладевшим им чувством, но с каким именно, понять не мог. Это могла быть глубокая затаенная печаль, могла быть злость или даже радость.
А потом Маати задал вопрос, которого Ота страшился уже много лет.
— Что произошло на самом деле? – тихо, почти шепотом спросил поэт. – В ту ночь, когда умер Хешай-кво? Как все было? Ты просто ушел? Ушел и забрал с собой Мадж? Это ты.. ты убил его?
Ота вспомнил, как шнур впивался в его ладони, как Мадж отказалась и он все сделал сам. Эти несколько мгновений преследовали его годами.
— Он знал, что его ждет, – сказал Ота. – И знал, что это необходимо. Останься он жив, все стало бы во много раз хуже. Хешай был прав, когда тебя отговаривал. Хай Сарайкета натравил бы андата на Гальт, и тогда погибли бы тысячи ни в чем не повинных людей. А ты до конца жизни носил бы ярмо душегуба, сидел бы в пыточном ящике, как Хешай все те годы. Хешай все понимал и ждал, когда я это сделаю.
— И ты это сделал.
— Да.
Поэт молчал. Ота, почувствовав слабость в коленях, сел, но у него достало сил продолжить:
— Худший поступок в моей жизни. Мучает меня по ночам. Даже теперь, бывает, снится. Хешай был хорошим человеком, но он создал Бессемянного..
— Бессемянный был только частью Хешая. Как и все они. Ничем другим они и не могут быть. Хешай ненавидел себя, и Бессемянный был связан с этой ненавистью.
— Мы все порой себя ненавидим, но не все платят за это кровью, – сказал Ота. – Ты знаешь, чем все кончится, если об этом станет известно. Убийство хая блекнет рядом с убийством поэта.
Маати медленно кивнул. И продолжал кивать, когда заговорил:
— Я спросил не от имени дая-кво, а от своего. Когда Хешай-кво умер, Бессемянный.. исчез. Я был с ним тогда. Был там. Он спрашивал, если бы ты совершил чудовищное преступление, подобное тому, что он сотворил с Мадж, простил бы я тебя? И я ответил, что простил бы. Я простил бы тебя, но не его. Потому что..
Маати умолк, и его глаза стали черными как уголь.
— Почему? – спросил Ота.
— Потому что я любил тебя, а его – нет. И он сказал: как жаль, что любовь важнее справедливости. И еще он сказал, что ты простил меня. Это были его последние слова.
— Простил тебя?
— За Лиат. За то, что я увел ее у тебя.
— Что ж, думаю, он сказал правду, – сказал Ота. – Я был зол на тебя. Но где-то в душе почувствовал.. облегчение, что ли.
— Почему?
— Потому что я ее не любил. Думал, что любил, хотел, чтобы это было правдой, и она была прекрасной любовницей. Она мне нравилась, я ее уважал. Иногда желал ее так сильно – просто с ума сходил. И этого было достаточно, чтобы ошибиться и принять вожделение за любовь. Но не помню, чтобы сильно страдал или долго вспоминал. Иногда даже радовался: вы вдвоем должны заботиться друг о друге, а я избавлен от таких хлопот.
— Перед нашим расставанием, когда Хешай-кво был еще жив.. ты сказал, что не доверяешь мне.
— Да, – подтвердил Ота, – я помню.
— А теперь сам захотел со мной встретиться и рассказал все это. Рассказал, хотя я сдал тебя хаю. Позволил мне сюда прийти, увидеть, где ты скрываешься. Притом что знаешь: если я скажу хоть слово определенным людям, а я таких знаю с полсотни, тебя вместе с сообщниками убьют еще до заката. То есть, похоже, сейчас ты мне доверяешь.
— Доверяю, – без колебаний сказал Ота.
— Почему?
Ота задумался. В последние дни его разум терзали тысячи мыслей и вопросов – грызли, визжали, не давали покоя. Мысль о том, чтобы встретиться с Маати, была естественной и очевидной, а ведь если посмотреть со стороны, в прошлом они действительно предавали друг друга. В своем сердце он ни на миг не усомнился, что поступает правильно.
В воздухе чувствовалось напряжение, Ота понимал, что просто сказать «не знаю» будет недостаточно.
— Потому что, – наконец заговорил он, – на моей памяти ты всегда поступал правильно. Даже когда твои поступки причиняли мне боль.
С удивлением он увидел, как на щеках Маати заблестели слезы.
— Спасибо, Ота-кво, – сказал поэт.
И тут в тоннеле за стеной кто-то закричал, послышался топот. Маати вытер рукавом глаза. Ота встал, сердце учащенно заколотилось. Голоса звучали громче, но не было слышно лязга клинков – скорее похоже на склоку у торговой лавки на уличном перекрестке, нежели на схватку с противником.