Страница 179 из 214
Солнце светило ярко, небо было чистым, но высоко на западе толпились белые облака, и это означало скорую грозу, если не в этот день, то в первые недели лета. Маати даже показалось, что в воздухе пахнет дождем.
Он пошел к своим покоям, а потом еще дальше, в обнесенный стеной сад.
Вишни уже отцвели, начали поспевать ягоды. Кроны защищала от птиц сетка наподобие кроватного полога. Маати прогуливался в пятнистой тени. Боль в животе давала о себе знать все реже, рана заживала.
Конечно, проще всего подчиниться. Дай-кво снова ему благоволит, а что в последнее время дела в Мати складываются далеко не лучшим образом, так это не вина Маати. Он раскрыл Оту – пусть и не благодаря своим умениям – и передал его хаю. Все, что произошло далее, относится к придворной политике, и дай-кво не пожелал бы, чтобы его связали с таким событием, как убийство хая.
Маати может вернуться в селение с чувством выполненного долга, а утхайем пусть продолжает расследование или вовсе о нем забудет. Худшее, что может последовать за отъездом Маати, – это казнь непричастного Оты и восхождение на престол настоящего злодея. Но в мире часто страдают и гибнут невинные, а злодеи остаются в выигрыше. Солнце продолжит вставать на востоке, на смену зиме придет весна. А Маати вернется в селение и займет достойное место среди поэтов. Ему могут даже доверить пост учителя, и он станет давать мальчикам уроки, которые он сам, Ота-кво, Хешай-кво и Семай уже давно усвоили. Это благородное занятие, путь настоящего поэта.
Но Маати не мог подчиниться желанию дая-кво и сам не до конца понимал почему. Почему перспектива отъезда и признание, о котором он так долго мечтал, не привлекают его, почему он предпочел бы остаться в Мати и, рискуя вызвать неудовольствие дая-кво, продолжить расследование?
И любовь к справедливости тут ни при чем, это что-то более личное.
Маати остановился, закрыл глаза и оценил гнев, который закипал у него в груди. Знакомое чувство, как попутчик в долгом путешествии или болезнь, до того затянувшаяся, что стала неотличима от здоровья. Маати не мог понять, на кого именно он злится и отчего глубоко засевший гнев требует поступать так, как ты считаешь нужным, а не так, как тебе указывают.
Постояв так какое-то время, Маати вытащил из рукава письмо, медленно прочитал от начала до конца и стал мысленно составлять ответ.
«Высочайший дай-кво, надеюсь, Вы простите меня, но ситуация в Мати такова, что..»
«Высочайший дай-кво, уверен, Вам известно, какие развернулись события после отправки моего к Вам письма..»
«Высочайший дай-кво, я при всем уважении обязан..»
«Высочайший дай-кво, что Вы для меня такого сделали, что я должен беспрекословно во всем подчиняться? Почему я соглашаюсь быть слепым исполнителем Ваших пожеланий, если это согласие всегда причиняло мне лишь боль, а Вы продолжаете требовать, чтобы я отвернулся от тех, кого люблю и кем дорожу больше всего на свете?»
«Высочайший дай-кво, Ваше последнее письмо я скормил свиньям..»
— Маати-кво!
Поэт открыл глаза и обернулся на голос. К нему спешил Семай. Молодой поэт даже сбился с шага, и Маати показалось, что юноша напуган. Он даже предположил, что сам может быть причиной испуга, но отмахнулся от этой мысли и принял позу, приглашающую заговорить.
— Ота! – воскликнул Семай. – Его нашли.
«Ну вот, – подумал Маати. – Значит, поздно. Мне его уже не спасти».
— Где? – спросил он.
— В реке. Неподалеку от одного предместья есть излучина, там и обнаружили тело. Его и еще одного мужчины, в кожаных доспехах. Очевидно, сообщника, который помог ему сбежать из башни. Господин вестей приказал доставить мертвых к хайским лекарям. Я сказал ему, что вы совсем недавно видели Оту и сможете подтвердить, что это действительно он.
Вздохнув, Маати перевел взгляд на воробья, который хотел сесть на сук вишни, но сетка помешала, и он стал клевать нити в попытке добраться до желанных ягод.
Маати сочувственно улыбнулся молодому поэту и сказал:
— Раз так, идем.
Во дворе перед палатами врачевания собралась толпа зевак. Стражники в траурных одеждах оттесняли любопытных, но перед Маати и Семаем сразу расступились.
В центре главной, просторной, как кухня, палаты стояли широкие сланцевые столы и медная жаровня, от которой к потолку клубами поднимался дым благовоний.
На столах лицом вниз лежали два голых трупа. Один плотный и мускулистый, рядом с ним на столе – доспехи из черной кожи. Второй тощий, с прилипшими к спине клочками одежды или какой-то тряпки, которой он обмывал свое тело в реке.
Господин вестей, поджарый мужчина по имени Саани Ваанга, и хайский лекарь что-то оживленно обсуждали, но, увидев поэтов, умолкли.
Саани Ваанга принял позу, говорившую о том, что он целиком и полностью к услугам вновь прибывших.
— Я действую от имени дая-кво, – сказал Маати. – Хотел бы удостовериться в том, что Ота Мати мертв.
— Ну, свое он точно отплясал. – Лекарь мотнул головой в сторону тощего трупа.
— Мы польщены тем, что дай-кво проявил к нам интерес, – сказал Господин вестей, проигнорировав грубоватую реплику лекаря. – Семай-тя предложил позвать вас, чтобы вы подтвердили, что это действительно Выскочка.
Маати изобразил позу согласия и прошел в центр комнаты. В нос ударили вонь гниющей плоти и еще какой-то вселяющий тревогу запах. Семай остался в отдалении, а Маати обогнул стол и жестом попросил перевернуть тело, чтобы он мог взглянуть на лицо.
Лекарь взял длинный железный крюк, завел его под плечо мертвеца и надавил. Послышался чавкающий звук, тело приподнялось над столом и перевалилось на спину. Отложив крюк, лекарь поправил руки и ноги утопленника.
Маати оценил состояние трупа. Бо́льшую часть пути покойный определенно проделал лицом вниз. Распухшее лицо обглодали рыбы. Это может быть Ота-кво. Или кто угодно.
На бледной раздутой груди хорошо сохранился нанесенный черной тушью рисунок. Татуировка. Маати потянулся к ней, но вовремя опомнился и отдернул руку. Тушь слишком яркая. А края рисунка слишком четкие. Снова сквозняк заполнил ноздри смрадом тления, и Маати чуть не стошнило, но он не отвернулся.
— Это удовлетворит интерес дая-кво? – спросил Господин вестей.
Маати кивнул и принял позу благодарности, а потом направился к выходу и жестом позвал Семая за собой. Лицо молодого поэта было серым и неподвижным как камень. Маати стало любопытно, приходилось ли этому юноше видеть мертвецов, а если да, то сколько и в какой стадии разложения?