Страница 157 из 214
— Довольно! – взревел хай, и его речь разнеслась по залу без помощи шептальников. – Не для того я все эти годы тащил наш город на своих плечах, чтобы выслушивать нравоучения от смутьяна, изменника и отравителя. Ты мне не сын! Ты утратил право называться моим сыном! Пустил его по ветру! И теперь говоришь мне, что все это.. – хай воздел руки, словно хотел обнять каждого мужчину, каждую женщину в зале, более того, хотел обнять дворцы, город, долину, горы, весь мир, – все это – зло? Зло, потому что наши традиции спасают мир от хаоса? Мы – Хайем! Мы правим с помощью силы андатов и не принимаем указаний или советов от посыльных и грузчиков, которые.. которые убивают..
Хай закрыл глаза и покачнулся. Молодая женщина, с которой незадолго до этого разговаривал Семай, подскочила к старику и взяла его за локоть. Ота видел, как они шепчутся, но мог лишь догадываться о чем.
Наконец женщина помогла хаю вернуться к трону и сесть. Лицо старика как будто обвисло от боли. Женщина плакала – от слез на щеках появились черные дорожки, – но осанка у нее была величественная, и держалась она куда увереннее отца.
Она шагнула вперед и с вызовом, словно предлагая любому в зале оспорить ее слова, сказала:
— Хай утомлен. По его повелению аудиенция закончена!
Эти слова взбудоражили публику гораздо больше, чем то, о чем говорилось на суде ранее. Люди уже не перешептывались, они не стесняясь говорили во весь голос. Разве такое возможно? Женщина – пусть даже и хайская дочь – взяла на себя право выступать от имени хая? Это неслыханно! Настоящий скандал!
Ота легко представил, как эти благородные утхайемцы делают ставки: дотянет старик до утра или умрет прямо сейчас?
Если умрет, то не по вине ли этой женщины, которая покрыла его несмываемым позором, когда он и без того слаб?
И Ота видел, что она все прекрасно понимает. Презрительное выражение ее лица было красноречивее любых слов. Ота перехватил ее взгляд и сделал жест одобрения. Она же мельком посмотрела на него как на незнакомца, который произнес ее имя, и сразу отвернулась, чтобы сопроводить отца в его покои.
Винтовая лестница, что вела на самый верх башни, была до того узкой, что плечи касались стен и шагать приходилось с низко опущенной головой. Железный ошейник с Оты не сняли, а руки связали за спиной. Стражник перед ним не шел, а скорее карабкался по крутым ступеням.
Когда Ота замедлил шаг, шедший следом стражник ткнул его в спину древком копья и рассмеялся. Ота не мог выставить руки вперед и поэтому упал на ступени, рассадив колени и сильно ушибив подбородок. После этого он старался не отставать от первого стражника.
Бедра огнем горели от перенапряжения, из-за постоянных поворотов направо к горлу подкатывала тошнота. Хотелось остановиться и заявить: «Все, больше не могу», и пусть делают с ним что хотят. Там, куда его ведут, он все равно будет дожидаться смерти, так какой смысл подчиняться этим стражникам?
Но Ота не останавливался. Проклинал все на свете и продолжал подниматься по крутой и узкой лестнице.
Преодолев очередную ступень, он оказался в просторном зале. Небесные двери в северной стене были распахнуты настежь, за ними на толстых, крепких цепях висел помост, слегка покачиваясь на ветру.
Там дожидались четверо стражников.
— Смена? – спросил тот, который подталкивал Оту сзади.
Самый высокий из вновь прибывших принял позу подтверждения.
— Вторая половина подъема наша. Вы четверо, поднимайтесь, после спустимся вместе.
Стражники сменились, а для Оты пытка восхождением продолжилась. К концу пути он уже почти впал в забытье от боли. Чьи-то мускулистые руки втолкнули его в комнату. Закрылась дверь, как будто каменную плиту надвинули на свежевырытую могилу.
Стражник напоследок что-то сказал, но Ота, повалившийся на пол, не разобрал его слов, да и не хотел вникать. Он лежал почти в беспамятстве, пока не осознал, что его руки развязаны и ошейник снят. Кожа на запястьях и шее была содрана до крови.
Из-за двери просачивались мужские голоса, а потом Ота услышал скрежет лебедки – это опускали с башни помост со сменой стражников. Потом – только два голоса. Эти люди разговаривали беспечно, по-дружески, но Оте не удалось понять ни слова.
Ота заставил себя сесть и огляделся. Комната оказалась куда просторнее, чем он ожидал, – могла бы служить кладовой или, если принести стол со стульями, помещением для встреч. Вот только никакой обстановки – пол, потолок да голые стены. В углу стояла миска с водой – и больше ничего, ни еды, ни свечей. Хочешь спать – ложись прямо на каменный пол.
Превозмогая боль в бедрах и коленях, Ота встал и доковылял до зарешеченного окна, единственного источника света. Окно выходило на юг, и вид из него открывался как с высоты птичьего полета, а прутья были такими редкими, что любой узник мог при желании покончить с собой, выбросившись из окна.
Внизу на городских улицах, словно труженики-муравьи, сновали груженные разным товаром повозки. Ворона, должно быть сидевшая на каком-то архитектурном выступе башни, вспорхнула и описала круг ниже камеры Оты, блеснув на солнце черным оперением. Ставни отсутствовали, а искушение было велико, и Ота, содрогнувшись, заставил себя отойти от окна.
Он наудачу толкнул дверь, но та была заперта снаружи на засов, а петли из кожи и кованого железа даже крепкий мужчина при всем желании не смог бы перегрызть.
Закончив с осмотром камеры, Ота опустился на колени рядом с миской и выпил воды, пару раз зачерпнув ладонью. Промыл раны на шее и треть воды оставил на потом. Когда еще надзиратели решат, что узника может замучить жажда.
Наверное, на окно садятся птицы – вдруг удастся поймать хоть одну? Правда, без огня добычу придется есть в сыром виде.
Представив эту картину, Ота провел ладонями по лицу и невольно рассмеялся. Уж точно стража не позволит ему обзавестись чем-нибудь достаточно острым, чтобы побриться. Так что придется доживать свой век с этой жидкой бороденкой.
Он улегся в углу, прикрыл локтем глаза и постарался уснуть. А пока пребывал в полудреме, не мог понять, откуда это ощущение качки? Может, причиной тут изнеможение и боль во всем теле? Или шатается сама башня?
Маати стоял, глядя в пол. Любой по его лицу сразу бы догадался, что он не просто раздосадован, а по-настоящему разозлен.
— Высочайший, если желаете ему смерти, – сказал Маати, аккуратно подбирая слова, – хотя бы извольте его казнить.