Страница 136 из 214
— Прошу меня простить, но, прежде чем мы придем к какому-нибудь решению, не будете ли вы так добры.. – Ота изобразил смущенную улыбку. – Я утром выпил лишнюю пиалу чая, и теперь..
— Ну конечно. Распоряжусь, чтобы раб вас проводил до..
— Не стоит.. – сказал Ота, отступая к двери; никто не закричал, никто не попытался его остановить. – Я быстро.
Ота вышел из аванзала. Сердце бешено колотилось, а ребра не давали дышать полной грудью, но он заставил себя идти размеренным шагом.
Шел и ждал, что сейчас поднимут тревогу и прибегут стражники с мечами наголо.. Или просто одна-единственная стрела вонзится в грудь.
Поколения его предков по мужской линии проливали кровь и испускали дух под этими сводами. Настала его очередь. Итани Нойгу не сможет его защитить.
Ота контролировал каждое свое движение, но, когда дошел до сада и понял, что ветви деревьев заслоняют его от дворцов, кинулся бежать что было сил.
Идаан сидела в распахнутых небесных дверях, свесив ноги над пустотой, и блуждала взглядом по залитой лунным светом долине. Огни предместий на юге. Рудник Дайкани, куда в свое последнее утро отправился ее брат. Шахты Пойниат на западе и юго-востоке. А под ее босыми ногами распростерся Мати, с дымками кузниц, с мерцающими крапинами факелов и фонарей на улицах, с окнами поменьше и потусклее, чем светлячки.
Где-то в темноте над ее головой стояла лебедка, от которой по закрепленным на стене направляющим тянулись вниз длинные железные цепи. С помощью этого поднимали на башню или, наоборот, спускали различные грузы. Ветер чуть раскачивал цепи, они нестройно и как будто тревожно гремели и лязгали в ночной темноте.
Идаан подалась вперед, нарочно, чтобы от высоты закружилась голова, чтобы скрутились в узел кишки и перехватило горло. Она наслаждалась. Наклониться еще чуть-чуть так же просто, как встать со стула, и сразу в ушах засвистит ветер. Идаан просидела, сколько смогла выдержать, и отпрянула, хватая ртом воздух, перебарывая тошноту и содрогаясь всем телом. Но ноги на порог двери не подняла – это было бы слабоволием.
Ирония заключалась в том, что башни, эти главные символы величия Мати, почти не использовались.
Зимой их невозможно было отапливать, и все передвижения людей и грузов осуществлялись по городским улицам либо по сети подземных тоннелей.
И даже летом необходимость поднимать по бесконечным винтовым лестницам вино, еду и музыкальные инструменты заставляла желающих устроить празднество отдать выбор городским садам или дворцовым залам поближе к земле.
Башни были символами власти, смысл их существования заключался в том, чтобы продемонстрировать всему миру: они стояли, стоят и еще наверняка простоят какое-то время.
Воплощенное в камне и железе бахвальство, сооружения, вечно пустующие, если не считать редких пышных празднеств, когда надо пустить пыль в глаза придворным визитерам из какого-нибудь крупного города Хайема.
И все же именно башни дарили Идаан возможность хотя бы вообразить, что такое полет. В последнее время мало что вызывало отклик в ее сердце, но башни Мати она по-своему любила.
Вот что странно: у нее теперь два любовника, но она все равно чувствует себя одинокой.
Адра пробыл с ней, как ей порой казалось, дольше, чем она жила без него. Поэтому Идаан поразилась той легкости, с какой изменила ему, переспав с другим мужчиной.
Быть может, она думала, что с появлением нового мужчины удастся сбросить старую, оскверненную кожу и снова стать невинной?
Или дело лишь в том, что Семай, этот новый мужчина, симпатичен и откровенно вожделеет ее?
К тому же Идаан считала себя еще слишком молодой, чтобы отказываться от флирта и ухаживаний. Она злилась на Адру за то, что на балу он поставил Семая в неловкое положение.
И наконец, после убийства Биитры в ее душе образовалась пустота, сравнимая с голодом, который никак не утолить.
— Идаан! – властно прошептал кто-то в темноте у нее за спиной. – Выбирайся оттуда! Живее, тебя могут увидеть!
— Только если ты додумался прийти сюда с факелом, – ответила Идаан, но все же поднялась на ноги и с трудом закрыла тяжелые небесные двери из обитого бронзой дуба.
Сначала она ничего не видела, как будто стояла с закрытыми глазами. Но вот скрипнула шторка фонаря, и пламя свечи выделило из мглы коробки и ящики, что отбрасывали длинные тени на каменные стены и резные шкафы.
Даже при таком тусклом свете было видно, что Адра очень бледен. Идаан это забавляло и в то же время раздражало. Хотелось утешить его, но не меньше хотелось напомнить, что они, вообще-то, убивают ее родных, а не его.
А еще было любопытно: он уже знает, что она затащила поэта в постель? И если узнает, как к этому отнесется? Может, не придаст значения? А она? Для нее самой это важно?
— Он не пришел.
— Явится, не беспокойся, – буркнул Адра и, чуть помолчав, заговорил о другом: – Отец составил черновик письма. Предложение о нашем браке. Завтра пошлет хаю.
— Хорошо, – ответила Идаан. – Надо все устроить до того, как прекратятся эти смерти.
— Перестань..
— Адра-кя, если мы с тобой не будем об этом говорить, то что нас ждет дальше? Я ведь не могу пойти с этим к нашим друзьям или к священнику. – Идаан приняла позу вопроса и обратилась к воображаемой наперснице: – Адра хочет взять меня в жены, но для нас важно заключить брак сейчас, чтобы, когда я закончу убивать моих братьев, он мог повысить свои шансы стать новым хаем и при этом было бы не так очевидно, что мной торгуют, как на рынке. Кстати, тебе нравится мое новое платье? Настоящий шелк с Западных земель. – Идаан горько рассмеялась.
Адра не отступил назад, но как будто оказался чуть дальше от нее.
— Что происходит, Идаан-кя? Почему ты злишься на меня?
Идаан удивилась искренней боли в его голосе.
На мгновение она увидела себя глазами Адры. Резкая, язвительная, жестокая. До того как они заключили сделку с Хаосом, она могла позволить себе роскошь быть мягкой и ласковой. Злой была всегда, но не с Адрой. И сейчас он, наверное, совсем растерялся, не может понять, что с ней происходит.
Идаан приблизилась к Адре и поцеловала.
И в какой-то момент этот поцелуй был настоящим. Когда ее губы прикоснулись к мягким губам мужчины, в ее душе что-то шевельнулось, она захотела овладеть им и отдаться ему, хотела разрыдаться, завыть и обрести утешение.
Но ее тело не забыло поэта, она помнила непривычный вкус кожи другого мужчины, помнила иллюзию надежды и безопасности, которую обрела, предавая того, с кем ей было суждено разделить свою жизнь.