Страница 120 из 214
Если бы между этими двумя событиями был хоть какой-то временной зазор, все могло бы сложиться иначе. Но один скандал вслед за другим – это оказалось слишком. Во всяком случае, так для себя объяснял случившееся Маати. Он хотел верить именно в такую последовательность событий.
Тихий стук в дверь отвлек его от горьких воспоминаний.
Поэт расправил одежды, провел рукой по волосам и сказал:
— Входите.
Раздвижная дверь плавно отъехала в сторону, в комнату вошел мужчина лет двадцати, в коричневых одеждах поэта, и принял позу приветствия.
Маати ответил тем же и присмотрелся к Семаю Тяну, поэту Мати.
Широкие плечи, открытое лицо.
«Вот каким я должен был стать», – подумал Маати.
Одаренный мальчик с ранних лет, пока его ум еще был достаточно пластичным, чтобы обрести правильную форму, обучался у опытного мастера. А когда пришло время, он ради своего города взял на себя тяжелую ношу поэта.
Именно так и должен был поступить Маати.
— Я только что узнал о вашем прибытии, – сказал Семай. – Заранее оставил распоряжение на главной дороге, но, очевидно, меня здесь не шибко почитают – только делают вид.
Молодой поэт держался непринужденно и улыбался так, будто участвовал в игре. По виду и не скажешь, что к этому человеку с безусловным почтением относились все в Мати, да и во всем мире. Он обладал силой, способной размягчать камень. Такова была основополагающая идея, которой Манат Дору несколько поколений назад придал форму человека.
Этот широколицый симпатичный юноша мог разрушить любой мост и сровнять с землей любую гору. Мог превратить великие башни Мати в реку камней, быструю и густую, как ртуть, которая бы по одному его повелению повергла город в руины.
А он посмеивается над тем, что его приказ был проигнорирован, как будто он – младший писец заурядного портового распорядителя.
Маати не мог понять, поэт притворяется или он действительно такой наивный.
— Хай оставил подробные распоряжения, – сказал он.
— Ну и ладно, теперь уж ничего не поделаешь. Надеюсь, вам отвели хорошие апартаменты. Все ли устраивает?
— Не знаю, я еще не осмотрелся. Думаю, какое-то время придется привыкать к сидению на том, что не двигается. Стоит закрыть глаза, и снова будто трясусь в повозке.
Юный поэт рассмеялся, и этот смех был теплый, как летнее солнце. Маати слабо улыбнулся и тотчас мысленно попенял себе за невежливость.
Семай уселся, скрестив ноги, на подушку возле очага.
— Утром мы приступим к работе, но прежде я хочу с вами поговорить, – сказал он. – Человек, который отвечает за сохранность библиотеки.. Он хороший, но слишком уж ревностно относится к своим обязанностям. Похоже, считает их исполнение своим долгом перед грядущими поколениями.
— Совсем как поэт, – произнес Маати.
Семай улыбнулся:
— Пожалуй что так, только поэт из него вышел бы ужасный. Его распирает гордость, а ведь ему всего лишь вручили ключи от дома с полками, заваленными книгами и рукописями, причем написанными на языках, понятных лишь полудюжине человек во всем городе. Если бы ему доверили что-то по-настоящему важное, он бы точно лопнул, как опившийся крови клещ. В общем, я подумал, что для всех будет проще, если первые несколько дней я буду сопровождать вас в библиотеку. А потом Баараф привыкнет и все пойдет как по маслу.
Маати принял позу, которая выражала благодарность и одновременно отказ.
— Нет никакой надобности отвлекать вас от дел. Я полагаю, одного распоряжения хая достаточно.
— Маати-кво, я ведь хочу помочь не только поэту, но и библиотекарю, – сказал Семай. Почтительное «кво» удивило Маати, но молодой поэт этого как будто не заметил. – Баараф мой друг, а друзей порой надо защищать от них самих. Так ведь?
Маати принял позу согласия и посмотрел на огонь в очаге.
Что правда, то правда, иногда люди становятся своими худшими врагами.
Маати припомнил последнюю встречу с Отой-кво. В ту ночь он признался старому другу, что они с Лиат сблизились и чувства их взаимны. Глаза Оты стали холодными и пустыми. Вскоре после этого погиб Хешай-кво, поэт Сарайкета, и Маати с Лиат покинули город, так и не увидевшись с Отой-кво.
С тех пор Маати преследовали эти темные глаза. Сколько же гнева скопилось в душе учителя за все эти годы? Гнев Оты мог перерасти в ненависть, а Маати прибыл сюда, чтобы выследить этого человека и разоблачить.
Огонь плясал на углях, превращая черное в серое, а твердое в рыхлое.
Маати понял, что молодой поэт все это время продолжал что-то говорить, и принял позу извинения:
— Простите, я задумался. Что вы сказали?
— Я предложил зайти за вами, когда рассветет, – ответил Семай. – Могу показать, где в городе лучшие чайные и где продают самую вкусную яичницу с рисом. А потом возьмем приступом библиотеку, согласны?
— Да. И спасибо за столь щедрое предложение. А сейчас не обессудьте – мне бы хотелось побыстрее распаковать вещи и немного отдохнуть.
Семай аж подскочил на месте, затем принял покаянную позу. Очевидно, ему и в голову не приходило, что его визит не вполне уместен. Маати только рукой махнул, и они вежливо распрощались.
Когда дверь за юным поэтом закрылась, Маати тяжело вздохнул и встал.
Багаж его был скромным: теплая одежда, специально купленная для поездки на север; несколько книг, включая написанный его покойным учителем томик в кожаном переплете, который он прихватил с собой из Сарайкета; и пакет с письмами от Лиат, полученными несколько лет назад.
Накопленные за всю жизнь воспоминания умещались в двух сумках, которые Маати при надобности легко мог нести сам, просто закинув за спину. Маловато – не то слово.
Маати допил чай с лепешками, подошел к окну и отодвинул тонкие, как бумага, ставни.
Закат еще окрашивал западный край неба в темно-фиолетовый цвет, в городе мерцали огоньки факелов и фонарей, а на юге, в кузнечном квартале, искрились и полыхали, точно пожар в подлеске, печи кузнецов.
На фоне звездного неба возвышались черные башни Мати, на самом верху светились окна – там в разреженном воздухе даже в поздний час еще вершились какие-то дела.
Маати полной грудью вдохнул студеный воздух.
Все эти незнакомые улицы, высоченные башни, сеть тоннелей под городом, которые, как он слышал, называют зимними дорогами..
И где-то там, в этом лабиринте, скрывается и замышляет очередное убийство его старый друг и учитель.
Маати дал волю воображению и представил такую сцену.
Перед ним в темноте с ножом в руке возникает Ота-кво. Взгляд у него суровый, голос сиплый от ненависти.