Страница 119 из 214
2
— Говорят, ты знал моего сына, – сказал хай Мати и принял повелевающую позу. – Расскажи о нем.
Серая кожа и желтоватая седина в длинных жидких волосах говорили о чем-то более разрушительном, чем обычная старость. Дай-кво принадлежал к тому же поколению, но выглядел куда бодрее и крепче.
Страшно уставший в долгой дороге, Маати сидел на коленях на красной циновке напротив хая. Он не мылся уже несколько дней и плохо соображал, но ему даже не позволили распаковать багаж и переодеться, сразу повели на эту встречу, больше похожую на допрос.
Поэт сидел опустив глаза, но чувствовал на себе взгляды хайской свиты в дюжину человек, среди которых были и рабы, и утхайемцы благородного происхождения. Для неофициальной аудиенции в зале присутствовало слишком уж много народу, и от этого Маати было не по себе, но решал здесь не он.
Поэт взял пиалу с подогретым вином, глотнул и заговорил:
— Высочайший, мы с Отой-кво познакомились в школе. Он тогда носил черные одежды, которые даровались тем, кто прошел первое испытание. А я.. я был для него возможностью пройти второе.
Хай Мати кивнул с несвойственной человеку грацией, словно какая-нибудь птица или тончайшей работы механизм.
Маати истолковал это как знак продолжать.
— Вскоре он пришел ко мне и.. Ота-кво помог мне многое понять о школе и о самом себе. Думаю, он был лучшим учителем из всех, кого я знал в этой жизни. Если бы не он, меня бы вряд ли отобрали в ученики дая-кво. Но потом он отказался от своего шанса стать поэтом.
— И от клейма, – сказал хай. – Он отказался от клейма. Возможно, он уже тогда вынашивал честолюбивые планы.
«Он был мальчишкой и очень разозлился, – подумал Маати. – А Тахи-кво и Милу-кво он победил по-своему. Отказавшись от почестей, отверг и позор».
Утхайемцы, достаточно знатные, чтобы выразить свое мнение, закивали, будто решение, принятое сгоряча подростком, которому не исполнилось и двенадцати лет, могло объяснить совершенное двадцать лет спустя убийство.
Маати решил не обращать на них внимания – пусть себе кивают – и продолжил рассказ:
— В следующий раз я встретил его уже в Сарайкете. Меня отправили туда на обучение к Хешаю-кво и андату Исторгающий Зерно Грядущего Поколения. В то время Ота-кво жил под вымышленным именем и работал грузчиком в порту.
— И ты его узнал?
— Да, узнал.
— Узнал, но не разоблачил?
Маати был готов к тому, что хай разгневается или даже придет в ярость, но в голосе старика не было и намека на злость, напротив, он звучал спокойно и проникновенно.
Поэт поднял голову и увидел знакомые глаза. Даже если бы он не знал, кто перед ним, все равно по глазам догадался бы, что это отец Оты-кво.
И в этот момент у него в голове мелькнуло: «А какие глаза у моего отца? Похожи на мои?»
Но он отогнал прочь не относящиеся к делу мысли и честно ответил:
— Да, высочайший, я не донес на Оту-кво. Я считал его своим учителем.. и хотел понять, почему он сделал такой выбор. На время мы стали друзьями. Но после смерти поэта мне пришлось покинуть город.
— И ты все еще считаешь его своим учителем? Говоришь «Ота-кво», а так обращаются к наставникам.
Маати покраснел – в течение всего разговора он не замечал, что так называет Оту.
— Просто по старой привычке, высочайший. Когда я видел Оту-кя в последний раз, мне было шестнадцать. Сейчас – тридцать. Получается, я полжизни с ним не говорил. И я думаю о нем как о человеке, который некогда поделился со мной знаниями и советы которого в то время оказались для меня очень полезными. – Маати почувствовал, что фальшь в таком объяснении может показаться слишком очевидной, и закончил фразой, более похожей на правду: – Я верен даю-кво.
— Это хорошо, – сказал хай Мати. – А теперь поделись со мной: как ты собираешься исполнять в моем городе данное тебе поручение?
— Я прибыл к вам, чтобы изыскать в богатейшей библиотеке Мати редкие манускрипты. Все утро я буду заниматься этой работой, а после полудня и вечером – знакомиться с городом. Думаю.. думаю, если Ота-кво в Мати, отыскать его не составит большого труда.
Тонкие серые губы хая скривились в снисходительной улыбке. Маати показалось, что старику его немного жаль. Он снова почувствовал, что краснеет, но сумел сохранить невозмутимое выражение лица. Поэт понимал, как выглядит в глазах хая, и не мог позволить себе дрогнуть или отвести взгляд и тем подтвердить худшие подозрения старика.
— Такой вере в себя можно только позавидовать, – заметил хай. – Ты впервые в моем городе. Ты не видел его улицы, ничего не знаешь о подземных тоннелях, возможно, лишь отчасти знаком с его историей – и при этом заявляешь, что легко найдешь моего потерянного сына.
— Вернее будет сказать, высочайший, что я постараюсь сделать так, чтобы ваш сын смог легко найти меня.
Маати по опыту знал, что склонен приписывать людям страхи и ожидания, которых они на самом деле не испытывают, но сейчас показалось, что старик посмотрел на него с одобрением.
— Обо всем будешь докладывать мне лично, – сказал хай Мати. – Когда найдешь его, первым делом явишься ко мне, а уж я сам напишу даю-кво.
— Сделаю все, как прикажет высочайший.
Поэт солгал – он уже обещал верность даю-кво. Но в этот момент не видел смысла объяснять значение своих слов.
На этом аудиенция подошла к концу.
Разговор, похоже, утомил хая не меньше, чем долгое путешествие – Маати.
Служанка отвела поэта в выделенные для него покои.
Когда Маати закрыл дверь, уже наступил поздний вечер. Наконец-то он впервые за несколько недель остался наедине с собой. Путь от селения дая-кво тянулся не полсезона, как путь от Сарайкета, но все же был долог, и поэт устал от вынужденного общения с чужими людьми.
В очаге горел огонь, на лакированном столе дожидался чай с приправленными медом и миндалем лепешками. Маати опустился в кресло, вытянул ноги и закрыл глаза. Окружающая обстановка казалась далекой от реальности, да и то, что поэту, не оправдавшему возложенные на него надежды, вдруг поручили такое важное дело, тоже выглядело очень и очень странно.
Дай-кво перестал или почти перестал доверять Маати после того, как тот потерпел неудачу в Сарайкете, да еще и отказался бросить Лиат, девушку, которая прежде любила Оту, но потеряла его и покинула родной город, чтобы быть вместе с Маати, и тогда же выяснилось, что она носит под сердцем ребенка.