Страница 111 из 214
Хиами раскрыла объятия, Идаан прижалась к ее груди и заплакала. Хиами, медленно покачиваясь, гладила ее по волосам и тихо напевала, словно ребенка убаюкивала, а сама смотрела на сады, которые больше уже не увидит.
Из-под земли пробивались первые тонкие ростки, деревья были еще голые, но кора приобрела зеленоватый оттенок. Скоро станет достаточно тепло, чтобы пустить воду в фонтаны.
Хиами почти физически чувствовала, как в глубине души навсегда поселилась печаль. Она давно познала слезы юности, которые сейчас впитывала ее одежда на плече. Придет время, и она познает слезы старости, они будут ее спутницами, но не нужно спешить на встречу с ними.
Наконец всхлипы стали реже, Идаан отстранилась от Хиами и, смущенно улыбаясь, вытерла глаза тыльной стороной кисти.
— Не думала, что это так плохо, – тихо сказала она. – То есть знала, что будет тяжело, но теперь.. Как им это удавалось?
— Кому, дорогая?
— Им всем. Из поколения в поколение сыновья хая убивают друг друга. Как они заставляют себя ступить на этот путь?
— Знаешь, – начала Хиами, и в этот раз слова шли не от нее самой, а от печали, в ней поселившейся, – я думаю, чтобы стать новым хаем, надо утратить способность любить. Так что, возможно, гибель Биитры не самое худшее, что могло с ним случиться.
Идаан не уловила смысла и приняла позу вопроса.
— Одержать верх в этой схватке, возможно, хуже, чем потерпеть поражение. Во всяком случае, это хуже для такого человека, каким был мой Биитра. Он слишком любил наш мир. Мне было бы невыносимо видеть, как его лишают этой любви. Как он день за днем несет на своих плечах вину за гибель братьев.. Да и в шахты он бы уже не спускался: не дело хая месить грязь под землей. Он бы возненавидел такую жизнь. Как ни посмотри, из него бы вышел никудышный хай Мати.
— Сомневаюсь, что я люблю наш мир так же, как Биитра, – призналась Идаан.
— Понимаю тебя, Идаан-кя, – согласилась Хиами. – И прямо сейчас я тоже его не люблю. Но буду стараться. Я очень хочу полюбить мир, как любил его Биитра.
Они посидели у фонтана еще немного, поговорили на менее трудные темы и попрощались легко, словно решили назавтра встретиться вновь. Но если бы они расставались так, как требовали обстоятельства, это закончилось бы двумя потоками слез.
Прощание с хаем прошло более формально, но именно отсутствие каких-либо эмоций и сухие слова помогли Хиами сохранять самообладание на протяжении всей церемонии.
Хай заявил, что отсылает Хиами к семье с дарами и благодарственными письмами, и уверил, что в его сердце, пока оно бьется, всегда найдется для нее место.
И только когда хай повелел не осуждать погибшего мужа за слабость, печаль едва не переросла в гнев, но Хиами сдержалась. В конце концов, это всего лишь слова, которые непременно произносятся на подобных похоронах, и к Биитре они не имеют никакого отношения. Так же, как ее заверения в вечной преданности сидящему на черном лакированном троне бессердечному старику – не более чем пустые слова.
После церемонии Хиами прошла по дворцам, уже не так формально попрощалась с теми, кто за многие годы, прожитые в Мати, стал ей по-настоящему дорог. А когда стемнело, выскользнула на улицу, чтобы вложить в ладонь немногих подруг менее благородного происхождения несколько полосок серебра, или скромное колечко, или брошку. Одни подруги плакали, другие обещали поехать с ней или когда-нибудь вернуть ее в Мати. И слезы, и обещания не были горячими или искренними, но Хиами это не расстраивало. В конце концов, разве можно ждать искренности от того, чья печаль неглубока?
Последнюю ночь она без сна провела на кровати, на которой спала с тех самых пор, как приплыла на север. Эта кровать выдерживала двойную ношу – Хиами и ее мужа. Свидетельница рождения их детей и вот теперь – ее скорби.
Хиами старалась с теплом думать об этой кровати, о дворце, о городе и его жителях. Стиснув зубы, она глотала слезы и пыталась полюбить этот мир.
Утром она взойдет на плоскодонное судно, которому предстоит плыть вниз по реке Тидат. Слуги и рабы погрузят ее багаж, и она навсегда покинет Второй дворец и эту кровать, на которой люди могут хоть спать, хоть чем угодно еще заниматься. Не могут лишь одного – тихо во сне умереть от старости.