Страница 109 из 214
Наконец он встал и отправился в свою комнату, где его ожидала лучшая на этом постоялом дворе кровать. За ним последовали четыре стражника, которые по установленному порядку будут спать на соломе возле его двери.
У кровати в фонаре горела ночная свеча с медовым ароматом. Было еще довольно рано – огонек подрагивал возле риски, означавшей три четверти. В двадцать лет Биитра частенько видел, как такие свечи прогорали почти до конца, и, ложась спать, отгораживался от первых солнечных лучей подушками с гусиным пером. А теперь уже и подумать не мог о том, чтобы бодрствовать до половины ночной свечи.
Биитра закрыл створки фонаря, и в комнате стало темно, только на потолке четко вырисовывался квадрат света от дымового оконца.
День выдался утомительный, ужин был сытный, да и выпитое вино давало о себе знать, но странное дело – сон все не шел. Биитра лежал на широкой кровати с мягкой периной, слышал, как похрапывают на соломенных циновках за дверью телохранители, а в голове у него не переставая крутились мысли о братьях и прожитых годах.
Лучше бы они убили друг друга, когда были молоды и просто-напросто не умели ценить жизнь. Да, это была ошибка. Они все медлили, и так проходили годы. Первым женился Данат, за ним Кайин. А Биитра все не следовал их примеру, пока не встретил Хиами. У них с Хиами родились две дочери, обе уже повзрослели и сами вышли замуж.
И вот есть три брата: он, Данат и Кайин. Каждый прожил лето не меньше сорока раз, и ни один из троих не питает ненависти к другим. Ни один не желает того, что вскоре должно между ними произойти. Но это обязательно случится. Так лучше бы братоубийство состоялось, когда они были глупыми, как все юнцы.
А сейчас он уже слишком стар, чтобы стать душегубом.
Предаваясь этим гнетущим мыслям, Биитра погрузился в сон, который был не таким мрачным, а скорее даже приятным, но бессвязным и размытым.
Белая голубка с черными каемками на крыльях летит по галереям Второго дворца. Хиами вышивает красной нитью детское платье, золотая игла слишком мягкая и постоянно гнется. Луна упала в колодец, и он пытается изобрести подъемник, чтобы ее высвободить.
Проснулся Биитра от ощущения, будто его к этому кто-то подталкивает. Соображал он плохо, а в комнате было все еще темно.
Что же заставило его проснуться? Жажда? Или, наоборот, нужда избавиться от скопившейся в организме жидкости?
Нет. Ни то ни другое.
Биитра потянулся к фонарю с ночной свечой, но руки почти не слушались.
— Поаккуратнее, высочайший, – сказал кто-то. – Будешь так размахивать руками, весь постоялый двор спалишь.
Чьи-то бледные пальцы открыли створки едва не упавшего фонаря, и Биитра отчетливо увидел лицо широкоскулого хозяина постоялого двора.
Старик был в черных одеждах и дорожном плаще из серой шерсти. Его лицо, которое еще совсем недавно вызывало у Биитры искреннюю симпатию, теперь внушало если не ужас, то смешанный с тошнотой страх.
А улыбка.. Эта улыбка играла только на губах и не отражалась в глазах.
— В чем дело? – резко спросил Биитра.
Вернее, он хотел задать вопрос властным тоном, а на деле промямлил, как с набитым кашей ртом.
Ошай, однако, понял суть вопроса.
— Вот, пришел убедиться в том, что ты умер. – Старик принял позу, означавшую, что он делает одолжение собеседнику. – Твои люди выпили больше, чем ты; кто-то еще дышит, но уже не проснется, а ты.. Что ж, высочайший, если ты увидишь рассвет, все мои старания пропадут даром.
Биитре вдруг стало тяжело дышать, как будто он – гонец, преодолевший бегом большое расстояние.
Он отбросил покрывало и с трудом встал с кровати. На неверных ногах двинулся к убийце, но силы покинули его. Ошай, если это было его настоящее имя, положил ладонь на его лоб и легонько толкнул.
Биитра повалился на пол, но почти не ощутил падения, как будто все происходило с кем-то другим.
— Тяжко, наверное, – проговорил Ошай, опустившись рядом на корточки. – Тяжко всю жизнь быть лишь чьим-то сыном, не более того. И умереть, не оставив следа в этом мире. Как по мне, несправедливо.
Биитра хотел спросить: «Кто?»
«Кто из моих братьев опустился до отравления?»
— Люди умирают, этого не изменишь, – продолжил Ошай, – Но на рассвете солнце встает, и это тоже неизменно. Как себя чувствуешь, высочайший? Можешь встать? Нет? Вот и хорошо. А то я уж подумал, что придется поить тебя силком. У неразбавленного не так заметен сливовый привкус.
Наемный убийца встал и, слегка прихрамывая, будто у него болел тазобедренный сустав, направился к кровати.
«Одних лет с отцом», – снова подумал Биитра, но сознание к этому моменту затуманилось, и он не смог увидеть иронии в повторяющейся мысли.
Ошай сел на кровати и прикрыл колени покрывалом.
— Время терпит, высочайший. Я тут подожду, постель удобная, а ты умирай себе без спешки.
Биитра закрыл глаза и попытался собраться с силами для последнего броска к убийце, но почти сразу понял, что нет сил даже на то, чтобы разлепить веки. Дощатый пол вдруг показался очень мягким, как перина на кровати, а руки и ноги будто налились свинцом.
Что ж, подумал Биитра, бывают яды и похуже, и на том спасибо братьям.
Чего было действительно жаль, так это навсегда расстаться с Хиами. И с подъемниками в шахтах. Хотелось бы перед уходом из жизни завершить бо́льшую часть начатых работ.
Такими были его последние связные мысли.
Он так и не понял, в какой момент убийца потушил стоявшую возле кровати ночную свечу.
На похоронах мужа Хиами сидела на установленном в храме помосте, на почетном месте рядом с хаем Мати.
Храм был полон, люди тесно сидели на подушках, а жрец нараспев читал ритуальные молитвы и позвякивал серебряными колокольчиками.
Каменные стены и высокий деревянный потолок плохо удерживали тепло, поэтому между скорбящими были расставлены жаровни.
Хиами, в светлых траурных одеждах, не поднимая головы, смотрела на свои руки.
Для нее это были не первые похороны родного человека. До того как выйти замуж за одного из членов главной семьи Мати, она присутствовала на погребении отца. Тогда она была еще совсем девочкой.
За прошедшие годы Хиами не раз приходила в храм слушать те же слова, произносимые над очередным умершим утхайемцем, а потом и рев погребального костра.
Но сейчас впервые все это казалось бессмысленным. Ее скорбь была неподдельной, горе – всеобъемлющим, а это сборище зевак и сплетников.. Им не было дела до ее потери.