Страница 71 из 87
= 48 =
Надо поговорить с Вадимом. Сейчас. Не откладывая ни на секунду. Не ждать завтрашнего утра, когда он проснется и новый день принесет с собой свежие упрёки.
Тамара такая чуткая, всё понимающая без лишних слов. Она легко прочитала моё состояние по одному лишь напряженному взгляду. Тома мягко отпустила мою руку и тихо, почти шепотом, сказала:
— Иди к сыну. Я буду в гостиной.
Я поднялся на второй этаж. Дверь в комнату Вадима была приоткрыта. Я постучал костяшками пальцев, заглянул внутрь.
— Не спишь?
— Нет, — его голос прозвучал глухо. Но я понял, что он только что украдкой вытер слезы и пытается скрыть это за неестественной хрипотцой.
Я вошёл, осторожно сел на край кровати. Сын лежал лицом к стене, ко мне спиной, худые мальчишеские лопатки выделялись под тканью футболки. Он не поворачивался.
Я положил руку ему на плечо, чувствуя, как под ладонью напряжены его мышцы.
— Сынок, нам нужно серьезно поговорить.
— О чём? — Он всё ещё не поворачивался, показывая характер. Я понимал его бунт. протест. Сыну трудно, больно.
Мне и самому страшно слышать то, что я сейчас скажу. То, что перечеркнет всё, во что раньше верил мой сын. Но он уже не ребенок. Я должен рассказать ему правду. Рано или поздно он все равно узнает. Пусть лучше от меня.
— О Светлане, сынок. О том, что я узнал сегодня. Поверь, Вадим, это важно. Очень.
Вадим наконец повернулся. Его глаза были красными, даже воспаленными, как после долгой бессонницы. Лицо заметно бледное. Но в глубине его глаз горела не детская боль. И она едва ли не прожигала насквозь мою душу.
— Говори, па.
Я глубоко вздохнул.
— Сынок, то, что маму сбила машина… Это не случайность. Не несчастный случай на дороге. Это было заказное убийство.
Вадим дернулся всем телом, будто я ударил его под дых. Я крепче сжал его плечо, удерживая на месте, не давая погрузиться в панику.
— Заказала Светлана. Мать Лиды.
Сын молчал. Смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и я видел, как в его зрачках шок сменяется неверием, а неверие заменяется ледяным ужасом, а потом — чистой, прозрачной ненавистью.
— Ты уверен? — спросил он, — как такое возможно?
— Уверен, — я твердо кивнул. — Следствие получило доказательства. Человек, который сидел за рулем, сознался во всем: в деталях, во времени, в сумме. Он рассказал, кто ему заплатил и зачем. У нас есть доказательства, сын.
Вадим закрыл глаза. Я видел, как напряглись его челюсти, желваки заходили ходуном. Как он сжимает кулаки под одеялом с такой силой, что побелели костяшки.
— Почему? — выдохнул Вадим. — Зачем она это сделала? Что такого плохого наша мама ей сделала?
— Из-за меня, — я не стал врать, не стал смягчать. — Она хотела быть со мной. Светлана бегала за мной много лет — ещё при жизни мамы. Ещё когда был жив мой отец. Я её отшивал. И делал это жёстко, однозначно, без надежды. А она… она решила убрать препятствие. Раз и навсегда. Твоя мама была беременна. В её утробе наследник на состояние отца и сама она… В общем, убрав Катю, Светлана планировала занять её место возле меня.
— Она психопатка, — прошептал Вадим одними губами.
— Она больной человек, — согласился я, поглаживая его плечо. — Но понимание этого не облегчает боль. И не возвращает нам нашу маму.
Вадим открыл глаза. Посмотрел на меня испытующим взглядом.
— Ты знал? Что она к тебе питает чувства?
— Знал, — я не отвел взгляд, хотя это было трудно. — Но не придавал значения. Думал, пройдёт само. Не думал, что Света до такой степени идейная. Я не рассказывал Кате. Не хотел её расстраивать. Боялся, что жена решит, будто это я сам своим поведением дал ей повод… каким-то случайным словом или взглядом.
— А ты дал повод этой мрази?
— Нет, — ответил я твердо. — Никогда. Ни взглядом, ни жестом, ни даже мыслью.
Вадим кивнул. Он верил мне. Я видел это по тому, как чуть расслабились его плечи.
— Пап, — он помолчал, собираясь с мыслями, подбирая слова, — а эта гадина, которая приходила в больницу… настраивала меня против тебя… ну, про то, как она сказала, что ты забыл меня… как завел себе новую семью и плюнул на прошлую… Она специально, да?
— Да, — я кивнул, чувствуя, как внутри меня поднимается глухая злоба. — Светлана. Она специально приходила. Она уверена, что продумала каждый шаг, каждую фразу, каждое своё фальшивое всхлипывание. Она хотела, чтобы мы поссорились. Чтобы я остался совсем один и, может быть, в отчаянии обратился к ней.
— Зачем ей это? — Вадим искренне не понимал. Ведь он был ещё ребёнком, пусть и повзрослевшим, но наивным для такой жестокости. Ему не понять, на что способна больная, одержимая женщина, которая не получила того, чего хотела долгие годы.
— Она думала, что если мы с тобой поссоримся, если ты отвернешься от меня, я потянусь к ней. За поддержкой. За утешением, которого никто другой не предложит. А я… — я покачал головой, — я лучше буду один всю оставшуюся жизнь, чем с такой.
Вадим резко опустил взгляд. Словно ему стало стыдно за свою недавнюю слепоту. Он молчал, и я дал ему время подумать над моими словами.
— Сынок, — сказал я, когда пауза затянулась слишком долго. — Я хочу попросить тебя кое о чем.
— О чем?
— Я знаю, что тебе больно. Понимаю, что ты пережил… В общем, сын, такие вещи не забываются, с ними учатся жить. И ты имеешь полное право на злость. Но, пожалуйста… не позволяй такой как Светлана манипулировать тобой. Не позволяй ей влиять на наши отношения. Она уже разрушила наши жизни. Лишила нас мамы. Не нужно помогать ей рушить то, что ещё осталось: меня и тебя.
— Я не помогаю, — буркнул он в плечо, не поднимая головы.
— Когда веришь её словам о том, что я тебя забыл, — помогаешь. Ты отдаляешься — и тем самым делаешь ей одолжение.
Сын промолчал, но я видел, как он обдумывал мои слова.
— Она гадина, пап,— сказал он наконец.
В словах сына прозвучало столько взрослой, яростной ненависти, сколько я не слышал от него никогда раньше.
— Согласен, — я кивнул, не скрывая своей горечи. — Но гадина умная, вот в чем беда. Она умеет нажимать на болевые точки. А наши с тобой, самые живые.
Вадим пожевал губу. Совсем как его мама в минуты раздумья.
— А ты что с ней сделаешь? Теперь, когда всё знаешь?
— Посажу, — ответил я без тени сомнения. — Она сядет. Доказательства есть, и их хватит на то, чтобы упрятать тварь на долгие годы.
— Она заслуживает смерти, — сын сжал руки в кулаки. И я услышал, как хрустнули его суставы.