Страница 6 из 87
= 5 =
Я замерла.
— Что? — переспросила я, не веря своим ушам. — Что вы имеете в виду? Что значит «объелся груш»?
Астахов не ответил. Просто смотрел на меня этим своим тяжёлым взглядом, от которого хотелось спрятаться.
— Это поговорка, — сказал он наконец. — Означает, что человеку всего мало. Что он хочет большего. Что ему наскучило то, что у него есть.
— Вы ничего не знаете о моём муже! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри закипает злость. — И о моей семье. И я не позволю вам...
— Я ничего и не говорю, — перебил он, поднимая руки. — Я просто констатирую факт. Бориса Ветрова в городе многие знают. И о его... увлечениях… ходят слухи.
— Какие ещё увлечения? — мой голос сорвался. — Вы на что намекаете?
Астахов вздохнул. Так вздыхают взрослые люди, когда разговаривают с наивными детьми.
— Ни на что, Тамара Сергеевна. Забудьте. Просто имейте в виду: если вам когда-нибудь понадобится помощь... или просто совет... или мужчина... вы знаете, где мой кабинет.
Он развернулся и направился к двери. На пороге остановился, бросил взгляд через плечо.
— И спасибо. За сегодняшнее утро. За мальчика. Вы сделала большое дело.
Дверь за ним закрылась, а я осталась стоять посреди кабинета, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег.
Астахов всегда был резок со мной. Придирается к каждой мелочи. А его намёки стоят поперёк горла. Он подкатывает ко мне. Это очевидно. И с каждым разом всё сильнее наглеет.
Что сейчас такое было?
Откуда Астахов знает моего мужа?
Почему так негативно отзывался о Боре?
Я опустилась на стул, прижимая ладони к пылающим щекам. День только начинался, а уже принёс столько всего: спасение мальчика, разнос начальника, его наглые прикосновения и ещё более странные намёки.
Впрочем, нечему удивляться. Я замечала и прежде, как Астахов смотрит на меня. С явным мужским интересом.
Вот только этого мне не хватало для полного счастья. Ничьей любовницей я не буду. Это не по мне.
Я встала, поправила халат и вышла из кабинета. Меня ждали пациенты. А всё остальное будет потом.
Проходя мимо приёмного покоя, заметила женщину. Беременную. Рядом с ней склонился мужчина в капюшоне. Его силуэт мне до боли знаком. Это мой муж или у меня галлюцинации?
Я хотела подойти. Но на меня снова налетела Таня.
— Срочное кесарево, — сказала Таня, кивая на беременную, — капризная барышня. На уши уже всех здесь поставить успела. Да и родственник её здесь был. Он её привёз. В форме мужик. Такой строгий. Полковник или генерал. Но он быстро уехал. Ему позвонили и как ветром сдуло.
Я обернулась, интересующего меня мужчины рядом с пациенткой уже не было.
— А мужчина, который сейчас был с ней? В черной кожанке с капюшоном. Он куда пошёл?
— Какой? Не видела. Мать, ты чего?
Я небрежно махнула рукой, словно отмахнулась от собственных глупостей и после пошла к пациентке.
Моей пациентке девятнадцать лет. Поскользнулась в ванной, упала на живот. Воды не отходили, но схватки начались, и открылось небольшое кровотечение. Врач скорой подозревает отслойку плаценты. Я не совсем уверена в этом диагнозе, но…
Отслойка плаценты на тридцать шестой неделе — это то, что не терпит промедления. Счёт идёт на минуты. В любом случае, нужно срочно вмешаться.
— Готовьте операционную. Сделаем кесарево сечение. Вызовите неонатолога в операционную, пусть будут готовы к реанимации новорождённого. И кровь. Пусть подготовят эритроцитарную массу на всякий случай.
Татьяна кивнула и умчалась выполнять распоряжения. А я быстрым шагом направилась в приёмный покой, на ходу завязывая шапочку и натягивая бахилы.
Девушка лежала на каталке, бледная, с испуганными глазами. Светлые волосы разметались по подушке, руки судорожно сжимали край простыни. Она была такой молодой. И такой испуганной. От гонора не осталось и следа. Она уже помалкивала и просто наблюдала за действиями врачей.
— Здравствуйте, — я взяла её за руку, чувствуя, как сильно она дрожит. — Меня зовут Тамара Сергеевна, я врач акушер-гинеколог. Как вас зовут?
— Лида, — вздохнула она.
— Лида, слушайте меня внимательно, — я говорила спокойно, размеренно, вкладывая в голос всю свою уверенность. — Сейчас мы везём вас в операционную и будем делать кесарево сечение. Ребёнок у вас уже практически доношенный, тридцать шесть недель — это хороший срок. Всё будет хорошо. Вы меня слышите? Всё будет хорошо.
— Я боюсь, — прошептала она, и её глаза наполнились слезами. — А ребёнок... с ним точно всё будет в порядке?
— С ним всё будет отлично, — я сжала её пальцы. — Вы только дышите и доверьтесь нам. Хорошо?
Она кивнула, и я отпустила её руку.
— В операционную! — скомандовала я.
Операционная встретила меня привычным стерильным холодом и гулом вентиляции. После утренней суматохи, крови ребёнка на асфальте и разноса Астахова здесь, в этом святилище чистоты и порядка, я наконец-то почувствовала себя на своём месте. Тут всё понятно, без тупых намёков, без двусмысленных взглядов и загадочных фраз про «объелся груш». Здесь и жизнь, и смерть. И я стою между ними.
В операционной всё быстро подготовили.
Анестезиолог, пожилой, опытный доктор со строгим взглядом, уже стоял у головы пациентки.
Неонатолог, молодая женщина с собранным пучком волос, проверяла оборудование для новорождённого.
Операционная сестра раскладывала инструменты.
— Давление сто на шестьдесят, пульс сто двадцать, — доложила анестезистка.
— Мало, — покачала головой я. — Кровопотеря значительная. Начинаем.
Я встала по левую сторону от пациентки, руки уже вымыты до локтей, перчатки натянуты туго, как вторая кожа.
— Лида, сейчас вам поставят спинальную анестезию. Вы будете в сознании, но ничего не почувствуете. Слышите меня?
Анестезиолог сделал своё дело. Девушка затихла, только глаза её оставались огромными и испуганными. Я смотрела на монитор — пульс всё ещё учащённый, давление низкое. Нужно было действовать быстро.
— Скальпель.
Операционная сестра вложила инструмент в мою руку. Я глубоко вздохнула и сделала первый разрез. Кожа, подкожная клетчатка, фасция... Руки работали чётко, отточенными движениями, которые я повторила сотни раз за свою карьеру. Но внутри, где-то глубоко, всегда было это чувство: трепет перед новой жизнью, которую я сейчас извлеку на свет.