Страница 80 из 249
— Но вы говорили, что в этом нет моей вины.
— Ее и нет. Если бы не ты, я сам приказал бы отступать. В том, что стало с нашими воинами, с поэтами, даем-кво.. Во всем этом ты не повинен. Даже если бы ты поступил по-другому, ничего не изменилось бы. Но я не хочу, чтобы в следующий раз рядом со мной был кто-то, кто позволяет себе отдавать приказы вперед меня.
Найит отнял свою руку и сделал шаг назад. «Ах, Маати, Маати, – подумал Ота. – Каким вырос твой и мой сын!»
— Это не повторится, – сказал Найит. – Никогда больше не повторится.
— Я знаю, что не повторится, – ответил Ота, стараясь говорить ласково, чтобы смягчить жестокие слова. – Потому что ты возвращаешься назад, в Мати.
* * *
Удун стоял на берегах реки. Это был город мостов, город птиц. Однажды Синдзя ненадолго задержался в нем, пока заживала кинжальная рана на бедре. Он помнил крики соек и трели зябликов, журчание речной воды. Помнил истории Киян о том, как она росла в отцовском трактире. Вспоминал нищих, которые рисовали мелом картины на серой мостовой или играли на тростниковых дудочках, какие, кажется, только в Удуне и любили слушать. Речные каналы здесь были не менее оживленными, чем улицы. Дворцы хая Удуна, будто широчайший в мире мост, возвышались над рекой, уходя под воду гигантскими опорами из серого камня. В детстве Киян верила, что в темноте под великими дворцами водятся упыри. Однажды ночью они с друзьями отправились туда на лодках – точно так же он сам в глухую полночь бродил с братьями возле могильников. В сумерках под северным мостом она поцеловала свою первую любовь. Синдзя провел в Удуне совсем мало времени, и все же ему казалось, будто он здесь вырос.
Постоялый двор, на котором остановились Синдзя и его люди, находился к югу от дворцов. Его стены, такие толстые, что поперек поместилась бы мужская рука, были сложены из камней, скрепленных грязью. Ставни, выкрашенные темно-зеленой краской, казались почти черными. Места для всего отряда оказалось маловато, но запросы воина гораздо скромнее, чем требования путешественника. Особенно воина, которого с одинаковой вероятностью могут убить и враги, и союзники. На полу просторного общего зала от стены до стены рядами лежали постельные скатки. В комнатах второго этажа, рассчитанных от силы на четверых, теперь спали вдесятером. Некоторые отважились заночевать в конюшнях, но Синдзя приказал им вернуться в дом. Воины Джайса впали в настоящее бешенство, и Синдзя не хотел, чтобы его люди попались им под горячую руку.
Он сидел на походном стуле в обнесенном стеной садике позади дома и пил чай со свежей мятой. Вокруг росли тимьян и базилик, небольшой черный клен отбрасывал прохладную тень. В небо над городом поднимались колонны черного дыма, огромные, точно башни Мати. Птицы умолкли и разлетелись. Дозорные, которых Синдзя переодел в гальтские цвета и послал разведать обстановку, рассказали, что в реку и каналы пролилось столько крови, что от нее дохнет рыба. Синдзя им не очень-то поверил, однако ложь хорошо описала события этого дня. Идти куда-то и проверять он не собирался.
Из широких дубовых дверей в конце сада высунулся древний согбенный старик, чьи беззубые десны были гладкими, словно у младенца. В глазах, обведенных красной воспаленной каймой, читалась растерянность. Дряхлые руки тряслись так, что Синдзя заметил это даже издалека. Он подумал, что на войне старикам не место. Война – занятие для молодых, для тех, кто еще не научился различать волнение и страх. Для тех, кто еще не отличает добро от зла.
— Мани-тя, – позвал Синдзя хозяина. – Чем тебе помочь?
— Там пришел человек, Синдзя-тя. К тебе. Говорит, он.. кто-то.. военачальник он. Вот.
— Веди его сюда.
Старик жестом показал, что понял просьбу, неуверенно улыбнулся, но никуда не ушел.
— Не волнуйся, Мани-тя, ты под моей защитой. Он не станет тебя вешать, обещаю. А ты взамен угости его чаем.
Старый Мани заморгал, кивнул, прося прощения, и нырнул в дом. Синдзя не мог его защитить. Он дал обещание, не получив согласия Джайса. И все же он был почти уверен, что старика никто не тронет.
Баласар вошел в сад как хозяин, однако без тени высокомерия. Это и отличало его от всех остальных. Лицо у гальта было усталое, задумчивое. Синдзя подумал, что это хороший знак. Он поставил пиалу на пыльную дорожку из красного кирпича, встал и почтительно приветствовал генерала. Баласар ответил, хотя смотрел больше на ветви клена, которые покачивались на ветру.
— Надеюсь, все прошло как надо? – спросил Синдзя.
— Неплохо, – отозвался Баласар. – Неплохо для дурного дня. А здесь как? Ваши люди.. Вы потеряли кого-нибудь?
— Нет, целы все до единого. Если нужно, через пол-ладони будут в полной готовности.
Баласар посмотрел на Синдзю, прямо в глаза, как будто увидел его только что.
— Нет. Они мне не нужны. Если кто-то еще сопротивляется, с ними скоро будет покончено.
Синдзя кивнул. Конечно, скоро. Людей в Удуне жило немало, о приближении врага их предупредили, но разве могли они тягаться с гальтами? На всем пути вдоль реки врага старались задержать, как умели. Портили охоту, отравляли колодцы. В предместьях, через которые проходила армия, не оставалось ни крупинки, ни клочка, который мог бы пригодиться. И всякий раз, когда погибал кто-то из гальтских воинов, тело засыпали пеплом, заворачивали в покрывало и забирали с собой. Все боги свидетели – Баласар Джайс вышел из Нантани с десятью тысячами человек и пришел в Удун с теми же десятью тысячами. Не важно, что сотню-другую из них пришлось нести. Синдзя постарался скрыть немой укор во взгляде, но Баласар уже его разглядел, нахмурился и отвел глаза.
— Что с деревом? – спросил генерал.
Синдзя посмотрел на клен. Он был невысок, всего в два человеческих роста, искусно подстрижен, чтобы давать тень и не заслонять небо.
— А что с ним? По-моему, выглядит неплохо.
— Листья почернели.
— Так и надо. Если присмотреться, они на самом деле темно-зеленые. Но все равно такие клены здесь зовут черными. Осенью он станет ярко-красным. Вид будет сказочный, особенно если листва не облетит до первого снега.
— Жаль, меня тут не будет в эту пору.
— Да, снегов не увидите, зато можете посмотреть прямо сейчас. Нижние листья уже покраснели с краев.
Баласар взял ветку, нагнул ее пониже и стал рассматривать листья. Не оборвал их, как сделало бы на его месте большинство гальтов. Мысленно Синдзя поблагодарил его за это. Баласар вздохнул и отпустил ветку.
— Чай готов, – прошамкал Мани, появляясь в дверях.