Страница 75 из 249
Маати потер глаза тыльной стороной кисти, сощурился и поморгал. Мир стал похож на собрание размытых пятен: лужайка с высокой травой, на которой они отдыхали, превратилась в сплошной лист зеленой рисовой бумаги, дальше длинными штрихами темнели грандиозные башни, а между ними проглядывало голубое небо. Глаза будто застил туман, только он был цветной, а не серый. Маати поморгал еще, и картина стала отчетливей.
— Долго я спал? – спросил он.
— Порядочно, милый, – ответила Лиат. – А я бы и еще поспала. Боги свидетели, сегодня ночью нам с тобой отдохнуть не удалось.
Солнце почти достигло зенита. В траве прятались лакированные коробочки с остатками завтрака. Половина дня прошла. Лиат сказала правду: ночью он почти не сомкнул глаз – поздно лег, рано встал, спал плохо. Теперь ночное бдение мстило болью в спине и шее и тяжестью в веках.
— А куда Эя ушла?
— Назад во дворцы. Думаю, вернулась к своим лекарям. Я хотела тебя разбудить, чтобы вы попрощались, но она решила, что тебе лучше отдохнуть. – Лиат улыбнулась. – Сказала, сон восполняет силы. Кто бы мог подумать, что она начнет вворачивать такие словечки? Заговорила как настоящая ученица лекаря.
Маати хмыкнул. Поначалу он был против завтрака в саду, но Эю поддержал Семай. Отдохнув как следует, за полдня можно сделать работу, с которой усталому и сломленному не справиться и за день. Его и сейчас тянуло в библиотеку: к свиткам и рукописям, которые без конца перечитывал, к вощеным дощечкам, на которых писал свои заметки, стирал и принимался писать сызнова. Однако не мог же он отказать Эе. Слишком непостоянна была ее привязанность, слишком дорога.
Лиат обвила его руку своей и положила голову ему на плечо. От нее пахло травой и вишневым пирогом, яблоками и мускусом. Не думая, он чмокнул ее в макушку, словно так и делал всегда. Словно целая жизнь не прошла с тех пор, как они расстались.
— Как дела с работой? – спросила она.
— Неважно. У нас есть с чего начать, но записки Семая – это всего лишь основы. Их сделал ученик, едва покинувший школу. Тогда он считал их откровениями, да вот только сейчас от них мало пользы. И..
— И?
Маати вздохнул. Теперь он хорошо видел башни. И травинки стояли раздельно.
— Семай никогда не отличался особой изобретательностью. Вот почему ему поручили принять чужого андата, а не пленить нового. И я не лучше.
— Тебе дали такое же задание.
— Семай умен. Да и я неглуп, если на то пошло. Но мы преемники. Нам нужны советы того, кто выполнил пленение от начала и до конца. Того, чей ум острее нашего.
Вокруг башен парили птицы. Черные, серые и белые пылинки. Они описывали круги в такой гармонии, будто ими управлял единый разум. Маати представил, что слышит их крики.
— А что, если научить кого-нибудь? Ведь у тебя целый город, выбирай кого хочешь.
— Времени нет, – сказал Маати.
Он хотел добавить, что даже если бы время нашлось, он все равно не спешил бы никого учить. Андат – слишком опасное и мощное оружие, чтобы доверить его тому, кто слаб сердцем и не отличается здравомыслием. На этом и строилась вся его жизнь, жизнь Семая и самого дая-кво. Так и выбирали поэтов, делая из мальчиков, брошенных родителями, самых почитаемых людей в мире. И все-таки решимость изменила Маати. Он подумал, что если бы нашелся кто-то подходящий, он доверил бы ему силу. Только бы вернуть воинов с поля боя и восстановить прежний мир. Ради этого стоит рисковать.
— А вдруг приедет еще кто-нибудь из поэтов? – предположила Лиат, но голос у нее был усталый и тихий.
— Ты уже не надеешься на дая-кво?
Она улыбнулась:
— Не надеюсь? Нет, я надеюсь. Но не верю. Гальты знают, каковы ставки. Если мы не пленим андата, все города падут. Если пленим, уничтожим Гальт и всех его жителей. Ни от них, ни от нас пощады ждать не стоит.
— Как-то там Ота-кво и Найит?
Лиат посмотрела на Маати, и он кивнул. Знал, что у нее на сердце такой же тяжелый камень.
— С ними ничего не случится, – сказала она, убеждая саму себя, как и он делал раньше. – В битвах всегда гибнут пешие, правда ведь? Полководцы остаются в живых. Он спасет Найита. Он обещал.
— А может, и битвы не будет. Они проскочат раньше гальтов и успеют вернуться. Тогда мы вообще никого не потеряем.
— Ну да, и луна свалится с неба прямо в пиалу, – покачала головой Лиат. – Хорошо бы, если так. Для нас хорошо. Не для гальтов.
— Тебя волнует их судьба?
— А что в этом такого?
— Ты же просила убить их всех.
— Да, просила. Не знаю, что изменилось. Наверное, все из-за моего мальчика. Когда хочешь истребить целый народ, особенно думать не о чем. Беда приходит, когда начинаешь чувствовать. Я не знаю, зачем нам все это. Зачем все это им. Как считаешь, если мы отдадим все золото и серебро и поклянемся никогда не пленять андатов, они оставят наших детей в живых?
Маати только вздох спустя понял, что она ждет ответа. И задумался.
— Нет, – ответил он. – Не оставят.
— Я тоже на это не рассчитываю. Но как хорошо было бы! Только представь, что не приходится выбирать между их детьми и нашими.
— В том мире жилось бы лучше, чем здесь.
Будто сговорившись, они переменили тему. Стали обсуждать заготовку припасов и смену сезонов, увлечение Эи лекарским ремеслом, маленькие подвиги женщин утхайема, оставшихся без мужей. Когда пришло время уходить, Маати нехотя поднялся на ноги. С тех пор как он проснулся, солнце скатилось по небу на две с половиной ладони. По земле протянулись тени. На обратном пути в библиотеку Лиат и Маати сначала держались за руки, потом просто шагали рядом. Они шли по знакомым тропинкам. Брусчатка сменилась песком, песок – дробленым камнем, сверкающим, как снег. На сердце у Маати становилось все тяжелей.
— Зайди, если хочешь, – пригласил он Лиат, когда они добрались до широких дверей библиотеки.
Вместо ответа она чмокнула его в губы, нежно пожала руку и направилась к себе. Он вздохнул и, переваливаясь, поднялся по ступенькам.
Семай сидел на низкой кушетке. Перед ним лежали три развернутых свитка.
— Кажется, я что-то раскопал, – сообщил он. – В записях Маната-кво упоминается грамматическая структура под названием «тройственный смысл». Если мы найдем ее описание, тогда, быть может, слова пленения зазвучат по-новому.
— Не зазвучат, – охладил его пыл Маати. – Если я правильно помню, все три символа требуют единства. Нельзя нарушить связь между ними.
— Ну тогда мы застряли.
— Именно.
Семай встал и потянулся. Хруст его позвонков был слышен даже в другом конце просторной комнаты.