Страница 7 из 249
В углу открылась панель. За ней оказалась крошечная потайная комната. Для тех, кто хочет подслушать разговор, ничего лучше и придумать нельзя. Внутри стояло кресло. Сидящий в нем чувствовал себя прекрасно, но выглядел неуместно. Неуместно, потому что в кресле, достойном главы торгового Дома или вельможи, он был похож на садовника: загар, заляпанные штаны и куртка из грубой кожи странно смотрелись на фоне обивки из вишневого бархата и серебряных заклепок. А не смущало его это потому, что он всегда смотрел на вещи просто. Синдзя встал и закрыл за собой панель.
— Славный малый, – заметил он. – Правда, я бы с ним в бой не пошел. Очень уж самоуверенный.
— Надеюсь, боя и не случится.
— Что-то ты подозрительно миролюбив. А ведь убедил всех, что не ровен час войну развяжешь.
Ота беззвучно рассмеялся:
— По-моему, отправить даю-кво голову его посланника – не лучший способ доказать мирные намерения.
— Что верно, то верно, – кивнул Синдзя, наливая себе вина. – И все-таки ты учишь ребят сражаться. Нелегко проповедовать мир и при этом платить людям, чтобы они искали способы, как лучше выпустить врагу кишки.
— Знаю, – произнес Ота сумрачным, как дождливая ночь, голосом. – Боги! Всевластный правитель – и никакого выбора, представляешь?
Он пригубил вино. Пряное, терпкое, темное, как омут, оно пахло уходящим летом. Ота почувствовал, что стареет. Он отдал Мати четырнадцать лет. Был слугой, управляющим, властителем, полубогом, мишенью для злословия и сплетен. В основном он хорошо справлялся со своей ролью, но иногда случалось что-то вроде сегодняшней встречи, и тогда опускались руки.
— Оставь эту затею, – предложил Синдзя. – У города и так достаточно доходов.
— Деньги тут ни при чем.
— Для чего же ты собрал отряд? Надеюсь, не для того, чтобы напасть на Сетани?
Ота хмыкнул:
— Нам нужно готовиться.
— К чему?
— Поэтам все тяжелее пленять новых андатов. Каждый раз, когда они упускают андата, его становится труднее вернуть. Это не может продолжаться вечно. Наступит время, когда поэты ничего не смогут поделать, и тогда нам придется рассчитывать на свои силы.
— Значит, ты собираешь ополчение, чтобы когда-нибудь, через много лет, когда будущий дай-кво, который еще не родился, потеряет власть, добытую его предшественниками..
— В городах окажутся хорошо обученные войска, которые смогут их защитить.
Синдзя почесал живот и кивнул.
— Скажешь, я не прав? – спросил Ота.
— Да, не прав. Ты же видел, как пострадал Сарайкет, когда исчез Бессемянный. Ты понимаешь, насколько честолюбивы гальты. Они уже не раз вмешивались в дела Хайема.
— И что с того? – огрызнулся Ота, не сумев сдержать внезапную злобу. Даже сейчас, много лет спустя, он живо помнил о том, что произошло в Сарайкете. – Тебя там не было, Синдзя-тя. Ты не знаешь, как тяжело нам пришлось. А я знаю. И если опыт позволяет мне видеть лучше, чем даю-кво или хайему..
— Если все время вдаль глядеть, спотыкаться начнешь, – невозмутимо промолвил Синдзя. – Ты не в ответе за целый мир.
«Но в ответе за Сарайкет», – подумал Ота.
Он никогда не рассказывал Синдзе о той роли, которую сыграл в судьбе города. Никогда не признавался, что убил беспомощного человека, пощадил врага и спас друга. Тревога, неуверенность, горечь тех дней до сих пор жили в нем, но раскаяния он так и не почувствовал.
— Ты молодец, что заботишься о будущем, – нарушил молчание Синдзя. – Однако ничего не добьешься, если напакостишь даю-кво. Настраивать его против нас – какой смысл?
— А ты бы как поступил? Что сделал бы на моем месте?
— Нагрузил бы золотом повозку, запряг самых резвых коней и смылся куда-нибудь на Бакту. Жил бы себе в хижине у моря. Правда, с меня и спрос другой. – Синдзя допил вино и поставил чашу на стол; фарфор тихонько звякнул по лакированному дереву. – А вот что тебе надо сделать, так это послать нас на запад.
— Но люди еще не готовы..
— Почти готовы. Им практики не хватает. Без нее они продержатся против настоящего войска не дольше, чем девчонки-танцовщицы. И если уж на то пошло, танцовщицам задержать врага будет гораздо проще.
Ота невесело усмехнулся. Синдзя подался вперед, уверенно глядя ему в глаза.
— Мы отправимся в Западные земли как наемники. Скажешь даю-кво, что просто хочешь подзаработать, раз уж мы все равно покидаем родину. Это весомый довод. Парни опыта наберутся, а я переговорю с другими наемниками. Если повезет, заключу союз с кем-нибудь из стражей. Может быть, ты даже положишь начало новой военной традиции. Кроме того, когда вооружаешь людей, учишь их драться, а потом не даешь им разрядки, это может плохо кончиться.
Ота заметил, что Синдзя помрачнел.
— Опять что-то натворили?
— Я высек виновных и возместил убытки. Если даю-кво не нравится, что ты собрал ополчение, то добрые жители Мати уже сыты им по горло. Мы ребятам платим за то, что они играют в солдатики, а город их кормит и одевает за счет налогов.
Ота изобразил простую позу, признавая правоту Синдзи.
— Куда ты поведешь их?
— Прошлой осенью Аннастер и Ноттинг чуть не сцепились. Что-то там было такое, несерьезное. Кажется, у стража Аннастера сын погиб на охоте. Это далеко на юге, но ведь отряд у нас небольшой, поэтому дойдем быстрее. Да и дороги в этом году раньше от снега очистились. А если с этим не получится, по пути хватает крепостей, которым нужна охрана.
— Когда сможете выйти?
— Мне хватит два дня, чтобы подготовить людей, если ты пошлешь провизию за нами. А придется мне самому заниматься припасами, тогда через неделю.
С годами виски Синдзи побелели, но понять, что у него на уме, было все так же непросто.
— Так скоро? – удивился Ота.
— Я уже начал готовиться, – пояснил Синдзя и пожал плечами, заметив реакцию хая. – Мне казалось, все к этому идет.
— Хорошо. Даю тебе два дня.
Синдзя улыбнулся, встал, небрежно изобразил повиновение приказу и направился к выходу. Он уже открывал дверь, когда Ота снова обратился к нему:
— Береги себя. Киян меня не поймет, если окажется, что я послал тебя на смерть.
Синдзя обернулся. То, что было между ним и Киян – первой и единственной женой хая Мати и командиром его личной охраны, – кончилось десять лет назад на заснеженном поле. Тогда Синдзя поступил, как она просила. Со временем Ота понял, что почти не чувствует ни гнева, ни боли, которую причинило ему предательство. Ярость угасла, осталась только неловкость. То, что он и Синдзя любили одну женщину, не нуждалось в объяснениях. Оба старались избегать этой щекотливой темы.