Страница 63 из 249
13
Оту много лет кормили путешествия, а точнее, благородное ремесло. Посыльным он изъездил половину Хайема: днями не вылезал из седла, или трясся скорчившись в повозке, или шел пешком. Теперь он с улыбкой вспоминал тогдашние ночевки, тепло и тяжесть в ногах, шерстяное одеяло, под которое все равно забирались клещи. Вспоминал, как смотрел в широкое ночное небо и был почти счастлив. С тех пор многое изменилось. Он слишком долго почивал на лучшей постели Мати.
— Желаете чего-нибудь, высочайший? – спросил молодой слуга, заглядывая в шатер.
Ота отдернул занавесь над койкой и посмотрел на него. Лет восемнадцать. Длинные волосы стянуты кожаным шнурком.
— Почему ты решил, что мне что-то нужно?
Паренек смущенно опустил глаза:
— Вы опять стонали, высочайший.
Ота перевернулся на спину. Туго натянутый холст заскрипел под ним, словно корабль в шторм. Он закрыл глаза, перебирая в уме все, что могло вызвать стон. Спина болит так, словно его били ногами. Бедра изнутри стерты чуть ли не до крови от верховой езды. Не прошло и десяти дней, как отряд выехал из Мати, а Ота уже понял: он совсем не представляет, как вести войска через лесистые холмы, которые тянутся от Мати почти до самых гор к северу от селения дая-кво. Гальтские полчища, которые наступают с юга, вне всяких сомнений, продвинулись далеко, и над поэтами нависла страшная угроза.
Ота открыл и снова закрыл глаза. Сейчас его больше всего беспокоила пульсирующая боль в натертых местах.
— Возьми у лекаря целебную мазь, – приказал он.
— Я позову его.
— Нет! Просто.. просто принеси мазь. Я не болен. И не стонал. Это скрипела койка.
Слуга изобразил повиновение, попятился и закрыл за собой дверь. Ота снова опустил сетчатый полог. Шатер с дверью. О боги!
В первые дни все шло не так уж плохо. Наконец-то он делал что-то стоящее, и чувство свободы, рожденное сознанием этого, почти заглушило страхи, тоску по Киян и детям. День короткого северного лета тянулся долго. Ота и утхайемцы рысили верхом на лучших лошадях, посыльные шли впереди, разведывая местность, охотники били дичь. Огромный зеленый мир благоухал всеми ароматами земли. Северный тракт соединял только зимние города: Амнат-Тан, Сетани и Мати. От Мати до селения дая-кво хорошей мощеной дороги не проложили, зато из предместья в предместье шли торговые пути – грязные колеи, укатанные телегами, истоптанные копытами и обувью. Вдоль обочин поднимались высокие травы, доходившие лошадям до брюха. Стебли шелестели на ветру, точно сухие ладони, которые трутся друг о друга. Сначала уверенная поступь скакуна успокаивала Оту, наполняя ощущением силы и твердой земли под ногами. Однако воодушевление потихоньку сходило на нет, а беспокойство все росло. Мерный шаг лошади навевал скуку, в шутках и песнях спутников поубавилось огня. Да, в старинных сказаниях и балладах Империи попадались строчки о воинах, изнемогающих от усталости и тоски по родине, но там речь шла о многих месяцах или даже годах, проведенных вдали от дома. Ота с отрядом не одолели и половины пути, а моральный дух уже заметно понизился.
Охотники, дозорные и утхайемцы ехали верхом, но большинство шло на своих двоих. Всадники останавливались задолго до наступления темноты, чтобы отставшая пехота успела добраться до лагеря засветло. И все равно люди подтягивались к шатрам даже за полночь, когда войско уже поужинало и устроилось на ночлег. Опоздавшие не наедались досыта и не успевали выспаться к утру. Оказалось, что колонна не может двигаться быстрее своих самых медленных частей. Оте нужны были и скорость, и люди, но получить все вместе он никак не мог. Он понимал, что сам виноват в этом.
На этот вопрос и на тысячи других, касавшихся тонкостей войны, существовали ответы. Их знали гальты. И Синдзя мог бы их подсказать, если бы не сидел сейчас в какой-то западной крепости, напрасно дожидаясь нападения гальтских ратей. За плечами у этих людей был опыт настоящих сражений, а не разрозненные сведения из нескольких старинных книг, которые Ота прочел в промежутках между церемониями в храме и разбором придворных интриг.
По двери тихонько, виновато царапнули. Ота свесил ноги, сел и откинул занавес. Вопреки его ожиданиям, в шатер вошел не слуга, а Найит.
Юноша выглядел неважно. Подол синего халата до самых колен забрызгала белесая грязь, по которой пришлось ехать. Ота невольно представил сложность их положения. Найит – сын двух отцов, угроза для Даната, надежда на продолжение династии. А еще он способен помочь в спасении дая-кво. Думать о таких вещах не осталось сил. Ота слишком измучился, чтобы сто раз пережевывать одно и то же.
Он сложил руки в жесте приветствия. Найит ответил более формальной и почтительной позой. Ота кивнул на походный стул, и молодой человек сел.
— Вашего слуги не было за дверью. Я не знал, что полагается делать в таких случаях, поэтому просто постучался.
— Я отослал его с поручением. Когда вернется, подаст нам чаю. Или вина.
Найит изобразил вежливый отказ. Ота пожал плечами:
— Как хочешь. У тебя ко мне дело?
— В отряде появились недовольные, высочайший. Даже среди утхайема.
— Удивил. Недовольные даже в этом шатре сидят. Просто мне некому пожаловаться. У них есть какие-то мысли? Может, они придумали что-то этакое, до чего я не додумался? Клянусь всеми богами, я не настолько горд, чтобы не выслушать.
— Они говорят, что вы слишком спешите, высочайший. Им нужно отдохнуть хотя бы день.
— Отдохнуть? Вот какое предложение? Только на это и хватило ума?
Найит поднял голову. Лицо у него было удлиненное. Лицо северянина. Оты. Глаза – как у Лиат, цвета чая с молоком. Но выражение этого лица не принадлежало ни матери, ни отцу. Лиат потупила бы взгляд, Ота пустил бы в ход обаяние. А Найит глядел так, будто на плечах у него тяжелая ноша. Что бы ни было у него на уме, он решил идти до конца или погибнуть под ее весом.
Во взгляде усталость и облегчение уравновесили друг друга, как бывает, когда человек на что-то отважился. Интересно, на что, подумал Ота.
— Высочайший, они правы. Люди не привыкли к таким переходам. Нельзя требовать, чтобы они двигались так же быстро, как опытное войско. К тому же они встают ни свет ни заря на учения.
— В самом деле?
— Они понимают, что от этого зависит их жизнь. И судьба родных. Простите меня, высочайший, но и ваша жизнь тоже.
Ота подался вперед, а его руки сложились в жесте вопроса.