Страница 56 из 249
— Высочайший, – Ашуа Радаани принял позу сожаления и отказа, – это.. это безумие. Я понимаю, поэты встревожены, но вы должны признать: у нас нет ничего, что подтвердило бы их подозрения. Сейчас лето. Через несколько недель мы начнем убирать весенний урожай и засевать поля для осеннего. Люди, которых вы требуете.. Мы просто не можем отослать прочь столько работников.
Ота сдвинул брови. Его отец не потерпел бы такого ответа. Другой хай просто поднял бы руку, произнес речь, а может, всего лишь изобразил бы позу, требуя повторить сказанное. Тогда люди, лошади, повозки с зерном, сыром и солониной появились бы сами собой. Но это не для Оты Мати, выскочки, который сел на трон, не завоеванный им, женился на трактирщице и родил только одного сына, и то больного. Нетерпение, точно рука, толкало его вон из черного кресла, но он заставил себя успокоиться. Ота мило улыбнулся рыхлому, круглому человечку с пальцами, унизанными перстнями, и расчетливыми глазками.
— В таком случае пришлите ко мне своих охотников. Да и сами собирайтесь в путь. Поезжайте со мной, Ашуа-тя, и мы проверим, есть ли в слухах доля правды. Если нет, вы лично расскажете всем об этом и успокоите двор.
Губы молодого человека исказило подобие улыбки.
— Вы очень добры, высочайший. Мои охотники к вашим услугам. Я посоветуюсь с моим распорядителем. Если дом сможет без меня обойтись, я почту за честь сопровождать вас.
— Я был бы рад, Ашуа-тя. Мы отправляемся через два дня. Я с нетерпением жду, когда вы к нам присоединитесь.
— Сделаю все возможное.
Они закончили аудиенцию обычными любезностями, а затем служанка проводила высокородного посетителя к выходу. Ота приказал подать чай, и, пока слуга не вернулся, решил обдумать свое положение. Радаани пришлют ему с десяток охотников, значит в отряде будет почти триста человек. Дом Сиянти предложил своих посыльных, они поедут дозором. Ни одно из семейств утхайема ему не отказало. Дайкани и старый Камау даже предоставили все, что он просил. Остальные же виляли, упирались, просили прощения, старались что-то выгадать. Чтобы их расшевелить, нужно было заручиться поддержкой Радаани.
Впрочем, если бы Ота надеялся, что Радаани согласятся, он бы встретился с ними в первую очередь.
Он догадывался, в чем причина. Он слишком долго нарушал правила игры и вот, получил по заслугам. Ему стоило бы оправдать надежды утхайема – соблюдать обычаи, наплодить выводок сыновей от десяти разных жен, подготовить ритуальную бойню, которая отмечает смену поколений, – и тогда ему бы подчинялись с большей охотой. Вместо этого он своими же руками разрушил уважение к древним традициям. И теперь, когда так в них нуждался, Ота почти раскаивался в том, что ими пренебрегал.
Принесли чай. Старый слуга с длинной ухоженной бородой и мутным глазом подал Оте подушечку, на которой стояла пиала из чеканного серебра. Двигался он плавно, грациозно, как человек, чьи действия оттачивались годами. Он был старше Оты лет на двадцать и служил еще его отцу, а может, и деду. Возможно, подношение пиалы было для него предметом размышлений, смыслом жизни. От этой мысли в чае прибавилось горечи. И все же, благодаря старика, Ота постарался придать своей позе столько теплоты, сколько ему, хаю Мати, дозволялось уделить слуге, хотя бы даже вернейшему.
Допив чай, Ота встал и сделал повелительный жест. Один из нескольких десятков придворных бросился к дверям. Длинные шелковые одежды заструились за ним, точно вода.
— Теперь я могу найти для него время, – сказал Ота. – Мы встретимся в садах. И я не хочу, чтобы нас беспокоили.
Небо было серое, с оттенком слоновой кости, южный ветерок – теплым и нежным, как сонное дыхание. Вишневые деревья одела зелень: розовые лепестки уже облетели, а плоды еще не налились румянцем. Кругом распускались летние цветы: розы, ирисы, желтые маки. В воздухе висел их густой аромат. Белый, мелкий, как соль, гравий дорожки хрустел под ногами. Маати сидел на краю каменного водоема и смотрел вверх, на фонтан. Там, на бронзовом барельефе, замерли гигантские, в два человеческих роста, фигуры богов. У их позеленевших ног извивались поверженные драконы хаоса. Вода прозрачной занавесью струилась по стене, а касаясь волос и поднятых в победном ликовании лиц, рассыпалась белой пеной. Ота сел рядом с другом на каменный парапет.
— Сила драконов не сломлена, – сказал Маати. – Видишь третьего слева? Он вот-вот укусит женщину за икру. А тот мужчина в конце? Вон тот, который вниз смотрит. Он пошатнулся.
— Никогда этого не замечал, – признался Ота.
— Надо построить еще один фонтан. Такой, где драконы побеждают. Просто чтобы люди помнили: война никогда не кончается. Это лишь кажется, что все позади. А на самом деле тебя всегда поджидает новая беда.
Ота кивнул, окуная руку в танцующую рябь. Серебристые и золотые карпы кои метнулись к его пальцам и тут же отпрянули.
— Понимаю, ты злишься на меня, – сказал Ота. – Но я его не просил. Найит пришел ко мне сам. Он хочет поехать с нами.
— Лиат мне говорила.
— Он полсезона провел в селении дая-кво. Знает его лучше всех, кроме тебя и Семая.
Маати поднял на него глаза:
— Ты прав. Если все это – дело рук гальтов, если они освободили андата, тогда нам нужно защитить дая-кво. Но ведь быстрее будет привезти его сюда. Мы можем возвести укрепления здесь. Обучить людей. Подготовиться.
— А если дай-кво откажется ехать? Сколько он думал над письмом Лиат про то, что у гальтов появился свой поэт? Я известил его. Я отправил гонцов. Целый свет не может сидеть и ждать, когда дай-кво соблаговолит принять решение.
— Ты уже говоришь от лица всего света? – спросил Маати с едкой горечью, но за ней Ота угадал отчаяние и страх. – Если так хочешь ввязаться хоть в какую-нибудь войну, возьми одного из нас. Мы жили в селении, мы его знаем. Семай еще молодой. А меня можно привязать к седлу и отвезти туда. Только Найита оставь в покое.
— Он уже не ребенок, – возразил Ота. – Он может сам решать, как поступить. Я хотел ему отказать. Ради тебя, ради Лиат. Но ведь он бы меня не понял. Он уже не младенец в пеленках. Как мне было сказать, что я хочу его поберечь, потому что за него волнуется мамочка?
— А как насчет отца? – поинтересовался Маати, хотя в этой фразе не было и тени вопроса. – Известно ли тебе, высочайший, что сказал бы его отец?