Страница 236 из 249
Он изобразил позу согласия, признавая решение Маати. Тот помедлил, кивнул и пошел к берегу. Идаан шепотом рассказала Ане, что случилось.
Киян-кя, закат уже скоро. Наверное, Маати обижается на меня. Все напуганы, но никому не хватает духа в этом признаться. Нет, я не совсем прав. Идаан не боится. Когда Маати отказался взять Ану Дасин на эту трижды проклятую встречу, сестра подошла ко мне. Она думает, если Вандзит убьет нас всех, то сама не проживет и года, погибнет от голода. Охотиться она не умеет. И не угадаешь, в чем Идаан найдет себе утешение. Все вышло не так, как я хотел, родная. Казалось бы, так просто. У нас были мужчины, которые могут зачать ребенка, женщины, которые могут его выносить. А теперь я посылаю самого ненадежного человека в мире спасать все и вся, взывая к разуму сумасшедшей. Был бы хоть какой-то способ этого избежать, я бы им воспользовался. Я пробовал убедить Маати, чтобы он взял с собой Ану Дасин, напомнил ему о старой дружбе. Я солгал. По правде говоря, я не знаю этого человека. Мальчик из Сарайкета, наш поэт из Мати превратился в старика, ослепленного скорбью и глупой надеждой. Он хочет вернуть прошлое и ни перед чем не остановится. Неужели он никогда не замечал, как прогнил наш старый мир, как он несправедлив и непрочен? Или просто забыл об этом?
Если б я мог повернуть время вспять, я сделал бы все по-другому. Женился на тебе раньше. Не поехал на север. Идаан и Адра захватили бы трон, и вытягивать мир из пропасти пришлось бы им, а не мне. Но тогда мы с тобой оказались бы в Удуне и провели вдвоем еще меньше дней, чем было нам отпущено. В этой игре нельзя победить. Наверное, к лучшему, что мы играем в нее лишь однажды.
Ты опечалилась бы, увидев, что стало с городом. Мне тяжело на это смотреть. Помню, Синдзя говорил, что сберег от гальтов твой постоялый двор, но я туда не ходил – смелости не хватило. Река все так же красива. И птицы поют, как раньше. Мы умрем, а они останутся. Мне так горько, что Синдзи больше нет.
Я давно хочу написать тебе одну вещь, милая, но никак не наберусь мужества. Мы тут все это знаем. Даже Маати, Ана и наша дочь. Все боятся говорить, и я тоже. Я могу поделиться только с тобой. Наверное, потому что ты уже умерла и тебе ничто не угрожает.
Родная моя, переговоры с этой девушкой – единственное, что нам осталось. И мы обречены.
Когда солнце зашло, Маати собрался в путь. На востоке мерцали первые звезды и черным рассветом вставала темнота, на западе небо из синего стало золотым и погасло. Трели и жалобные песенки дневных птиц сменились уханьем сов и таинственными ночными звуками. Река словно выдыхала, от нее веяло холодом, тиной и гнилью. Все окружили поэта. В сумерках и дрожащем свете факелов он выглядел старше Оты, а тот чувствовал себя древней развалиной.
Император смотрел в глаза Маати. Все хотел увидеть в нем подростка, с которым пил в чайных шумного ночного Сарайкета, но тот мальчик исчез без следа. Оба они исчезли.
— Я сделаю все, что в моих силах, Ота-кво, – сказал Маати.
Император хотел ответить, передумал, снова открыл рот, но слова не шли с языка.
— Никто не знает, что принесет нам завтрашний день, Маати-тя, – наконец произнес Ота.
Поэт кивнул. Они знали друг друга с детства, столько пережили вместе, что разойтись просто так было нельзя. Ота вспомнил Синдзю. Ему он так и не сказал последнего прости. Если им с Маати не суждено больше увидеться, нужно добавить что-то еще. Пусть хоть это расставание пройдет как надо.
— Мне жаль, что все так вышло.
Маати изобразил позу согласия, такую же неопределенную, как слова Оты. Воин вскрикнул и поднял руку, указывая вдаль, на темную зловещую громаду дворца. В широком окне, как раз над рекой, мерцал, будто упавшая звезда, золотистый огонек.
Ана и Данат держались поодаль, обняв друг друга. Идаан с мрачным лицом стояла среди воинов. Эя одиноко сидела у воды и прислушивалась к разговору. Ота заметил, что поэт задержал на ней взгляд, полный затаенной печали.
Маати зашагал прочь по разрушенным улицам, что тянулись вдоль реки. Фонарь в его руке подрагивал. Ота подсчитал, что поэт будет во дворце примерно через пол-ладони.
— Все, – сказала Идаан. – Ушел.
Ота хотел уже невесело пошутить, однако увидел, что сестра обращалась вовсе не к нему. Она присела на корточки рядом с Эей. Дочь смотрела перед собой, но при этом искала что-то в своей лекарской сумке. Данат в замешательстве поглядел на отца. Эя один за другим начала выкладывать на мостовую плоские камни.
Нет, не камни. Воск. То, что осталось от разбитых дощечек, исписанных ее рукой.
— Присоединяйся. – Идаан показала на осколки. – Тут одного недостает, а я не вижу, где он.
— Вы и так мне очень помогли, – сказала Эя, быстро складывая разрозненные кусочки. Они постепенно принимали форму пяти квадратов, буквы соединялись в слова. – Я и мечтать не смела, что вы отправитесь в лагерь и принесете мне обломки.
— Что это? – спросил император, хотя уже знал ответ.
— Моя работа. Андат. Я только ждала удобного случая. Пока мы не нашли Вандзит-тя, я боялась, что она за нами следит. Она давно хочет отвлечь меня во время пленения и тем погубить. Но теперь – по крайней мере, на следующие полторы ладони, – она забудет обо всех, кроме Маати-кво. Поэтому..
Идаан тряхнула головой, отгоняя какую-то мысль, и махнула начальнику воинов.
— Принесите факелы. Может, Эе и легко складывать головоломку во мраке, но мне со светом проще.
— Я думал, ты не готова. – Ота опустился на колени рядом с дочерью.
— Ну, андата я еще ни разу не пленяла, – усмехнулась она. – С другой стороны, я же училась у лекарей. Многое приходилось держать в уме, так что я легко все запоминаю. А на этих дощечках достаточно подсказок, что бы там ни думал Маати-кво.
Идаан довольно крякнула и положила на место последний кусочек воска. Эя ощупала его и кивнула. Подошли воины, и все осветил дрожащий свет факелов. Символы на дощечках потемнели, словно впитали тень.
— А ты не забыла, о чем предостерегал Маати? – спросил Ота. – Что, если твой андат схлестнется с Ясным Взором?
— Такого не будет. Я все продумала, папа-кя, и знаю, что делаю. Тут был еще кусок. Почти квадратный, с отколотым уголком. Никто его не видел?
— Поищи в сумке, – сказала Идаан.
Ота взял осколок с подола дочери и вложил ей в руку. Эя провела пальцами по восковым буквам, приставила его ко второй дощечке. Та была почти закончена. С тех пор как Ота встретил дочь на постоялом дворе, он еще не видел, чтобы она улыбалась так тепло. Он погладил Эю по щеке.