Страница 229 из 249
27
Удун, город птиц, стоял на берегах реки.
Ота помнил, как приехал сюда впервые. В рукаве лежало истертое рекомендательное письмо от человека, с которым он когда-то познакомился. После стольких лет жизни на островах казалось, что все это сон. Город в кружеве каналов. Широкие, многолюдные, как улицы, набережные. Гигантские выгнутые мосты с каменными лестницами, такие высокие, что под ними могло пройти любое судно. По берегам ветки деревьев никли под тяжестью разноцветных крыльев, птичьи голоса звенели на все лады. Как и в других городах, уличные торговцы продавали с тележек еду и питье, но здесь, в Удуне, с каждой бумажной корзиночкой нигриты, с каждой миской риса и колбасок тебе давали сверток из пестрой ткани.
Открой его, и посыплются зерна; не успеешь моргнуть, как под ноги спорхнет стайка птиц. Какая из них подлетит ближе, такая судьба тебя и ждет. Зяблик – к любви, воробей – к страданиям и так далее. Богатство, дети, смерть, плотские утехи – любую тайну откроют перышки и голодный клюв тем, кто достаточно мудр или легковерен.
Дворец хая Удуна стоял, точно мост, над самой рекой. В бесконечном черном тоннеле под ним исчезали баржи и снова выходили на свет. На плотах пели нищие, а рядом покачивались на воде лакированные коробочки для подаяний. Только здесь печи огнедержцев красили вишневой и зеленой, как речная вода, эмалью. А на постоялом дворе с крошечным садиком хозяйничала женщина с лицом как у лисицы и седыми прядями в черных волосах.
Здесь Ота вступил в благородное ремесло и стал посыльным, отсюда ездил во все концы земли, привозил обратно письма для дома Сиянти и ночевал в Доме Киян. Он побывал во всех городах и в множестве предместий, но Удун всегда оставался для него лучшим местом на свете.
А затем пришли гальты. После войны рассказывали, что река ниже по течению воняла мертвечиной целый год. Тысячи мужчин, детей и женщин погибли в кровавой бойне. Враг не пощадил никого – ни богачей, ни бедняков, ни утхайемцев, ни рабочих. Те немногие, кто спасся, покинули могилу, в которую превратился Удун, оставив его птицам. Город умер, а с ним – среди бесчисленных жертв – семья Вандзит и часть ее души.
Поэтому, объяснил Маати, девушка вернется именно туда.
— Вполне вероятно, – согласилась Эя. – Вандзит всегда представляла себя жертвой. Там ей проще играть свою роль.
— Далеко ли город? – спросил Данат.
Император очнулся от воспоминаний и начал считать. Их плавучая паровая телега сейчас в шести днях к югу от Утани. От Утани до Удуна на лошади ехать неделю, а пешком идти десять дней.
— Вандзит доберется туда дня за три, если знает, куда направляется. В этих местах полно речушек и ручьев, страдать от жажды она не будет.
— Если поплывем туда сейчас, мы ее обгоним, – заметила Идаан, глядя на реку.
— И все-таки сначала проверим лагерь, – сказал Данат. – Сбежала она оттуда. Палатки остались, а это какое-никакое укрытие – и ходить никуда не нужно.
Маати хотел возразить, но Ота поднял руку:
— Все равно лагерь по пути. Сделаем остановку. Если она там побывала, мы это поймем. Если нет, потеряем полдня, не больше.
Маати расправил плечи, словно ему нанесли личное оскорбление, развернулся и пошел на корму. Время жестоко с ним обошлось. Поэт располнел, лицо у него, если не считать пунцовых пятен, было землистого цвета, а длинные седые волосы приобрели нездоровую желтизну. И двигался он тяжело, будто просыпался уже уставшим. А его рассудок..
Император отвернулся и стал смотреть на реку и деревья, подставив лицо свежему ветру. Белая дымка в небе темнела, пахло дождем. Данат, Идаан, Эя и Ана тихонько отошли, словно боялись, что их разговор приведет его в бешенство. Ота медленно, глубоко дышал, пока отвращение и жалость не исчезли.
Маати потерял право возмущаться, когда его ученица погубила Гальт. Все теплые чувства к бывшему другу потонули в море близ Чабури-Тана. Если Маати считает, что заглядывать в лагерь не нужно, пусть хоть спорит, хоть подавится своим недовольством. Оте было все равно.
Они потеряли больше чем полдня. Маати дважды ошибся, не узнав берег, а Эя не могла его поправить. Когда нашли место, уже начало смеркаться, моросил дождь. Маати, еле передвигая ноги, выбрел на поляну, за ним следовали Ота и два воина. Эя настояла, чтобы они взяли ее с собой, и теперь медленно шла позади, опираясь на руку Идаан.
— Да уж, – сказал Ота. – Вандзит явно здесь побывала.
Лагерь был разгромлен. Кругом валялись обрывки холста и спутанные веревки – все, что осталось от палаток. Камни и пепел из кострища разбросали в стороны, в грязи лежали две пустые кожаные сумки. Воин присел на корточки и показал на влажную землю. На ней виднелся след ножки величиной с большой палец Оты. Идаан, хлюпая сапогами, обошла яму костра. Маати опустился на клочок примятой травы, даже не подобрав намокший подол халата, и сокрушенно смотрел перед собой.
— Пошли обратно, – сказал Ота. – Тут делать нечего.
— Мы еще можем ее обогнать, – заметила Идаан, собирая осколки восковых дощечек. – Вандзит потратила здесь немало времени. Такие палатки и ножом-то разрезать непросто.
Воин пробормотал, что хуже безумного поэта может быть лишь безумный поэт с ножом. Ота зашагал к реке.
Лодочники вставили шесты в массивные железные кольца вдоль бортов и натянули над палубой полог. Стемнело, дождь усилился, капли барабанили над головой, точно пальцы по дереву. В печь щедро подбросили угля, дверцы открыли настежь, и лодку осветило красно-золотое пламя. На вертела насадили голубей, запахло жареным мясом, и ночь сразу показалась теплее.
Маати вернулся последним. Весь вечер он просидел в сторонке, на границе светлого круга. Эя подошла к поэту, переговорила с ним, а затем направилась обратно, на звук голосов, долетавших с кормы. Император хотел встать и помочь, но его опередила Идаан. Лодочник подал Эе оловянную миску с голубиным мясом, оно дымилось, блестя от жира. Ота пересел поближе к дочери.
— Отец.
— Как ты догадалась?
— Я, может, и слепая, но не глупая, – усмехнулась она.
Эя положила в рот кусочек мяса. Она выглядела усталой, изможденной. Время изменило ее, и все-таки Ота до сих пор видел под маской взрослой женщины девочку, которой она была когда-то. Захотелось погладить ее, словно ребенка, снова стать ей отцом.
— Полагаю, сейчас ты скажешь, что твой план был гораздо лучше моего.
— У меня и в мыслях этого не было.