Страница 158 из 249
В сумерках мир утратил краски, точно побледневшее лицо. Ота ходил взад-вперед по зеленому, но уже отцветшему саду. Разум кидался от одной беды к другой. Между ивами показалась какая-то другая девушка, за ней шел Баласар Джайс.
— Принеси нам светильник, – сказал император служанке. – И где Синдзя? Веди его скорее!
Она помешкала, не зная, какое приказание исполнить, и убежала. Ота и Баласар сели на каменную скамью. Полководец оделся в легкую куртку из хлопка с шелком, от него пахло вином, но гальт был совсем не пьян. Император взглянул на серое небо, на темные громады дворцов, усеянные, как звездами, огоньками окон, и мысленно обругал Синдзю. Где его носит?
— Баласар-тя, я прошу вас о помощи. Нужно, чтобы гальтский флот отправился в Чабури-Тан.
Он рассказал о письме, нападениях пиратов и своем замысле – показать врагам единство двух народов. Баласар молчал. Под конец Оте представилось, что он говорит со статуей.
— Единство увидят лишь там, где оно существует, – ответил из сумрака тихий голос полководца. – После того что произошло вчера, боюсь, гальтские воины набросятся на город не хуже любых пиратов.
— У меня нет ни судов, ни людей, – сказал Ота. – Без вас городу не выстоять, тысячи жителей погибнут. А гальтскому флоту стоит лишь подойти к острову, и пираты обратятся в бегство, не выпустив ни одной стрелы. Кроме того, этот поступок убедит всех, что Гальту, даже после вчерашнего, можно верить.
— Так не получится.
— Что же мне делать?
Полководец не ответил. Между ними, словно комочек теней и пепла, порхнула ночная бабочка.
— Есть один выход, – сказал наконец Баласар. – Правда, обстановка тут накалится еще больше. Некоторым семействам ваша затея с объединением пришлась по нраву. Они уже вовсю ведут переговоры и заключают союзы. Я их уговорю. Большого флота не выйдет, но если они дадут корабли и воинов да вы прибавите к этому какую-то силу, возможно, толк будет.
— Иными словами, я лишусь последних союзников.
— Такова цена. Отошли друзей, и ужинать придется с врагами. Не исключено, что это восстановит против нас двор.
Нас. По крайней мере, он сказал «нас».
— Хорошо. Но медлить нельзя. Поговорите с кем только можете, а потом дайте мне знать. Город нужно спасти во что бы то ни стало.
Лишь когда Ота шел к себе по чертогам первого дворца, утопающим в теплом свете ламп, он осознал, что просил о помощи того, кто стер с лица земли Удун и селение дая-кво, Нантани и Ялакет.
В зале встреч никого не было, Иссандра и Данат ушли. Светильники не горели, вино, сыр и яблоки убрали со стола. Ота велел слуге принести ужин и лампу, сел. В груди, словно прилив, поднимались тревога, досада и злость.
Ана Дасин и ее недовольный высокомерный папаша скоро увидят, как пираты и заговорщики по кусочкам растащат обе Империи. Поля зарастут травой. Бездетные годы потянутся один за другим, точно зимы без весен. Столько всего нужно исправить, все распадается и рушится! А он, император, самый могущественный человек в Хайеме, устал до предела.
Когда подали ужин – свинину под черным соусом, рис, приправленный специями, яблоки в сахаре и пряное вино, – есть император уже не хотел. А тут и Синдзя наконец явился.
— Где ты был? – с негодованием вопросил он. – Я пол-ладони шатался по зимнему саду!
— А ты где пропадал? Тебя искала половина дворцовых слуг.
— Знаю. Шестеро нашли. Я замучился всем объяснять, что занят. Идем.
— Ты был занят?
— Ота-тя, пойдем со мной.
Император тяжело вздохнул и сложил руки в жесте приказа, как властитель, который требует от слуги почтения. Синдзя вскинул брови и принял позу вопроса и вызова.
— Я никуда не пойду, пока не закончу трапезу, – сварливо буркнул Ота.
Услышав свой голос, он смутился, но не настолько, чтобы взять слова обратно. Воин склонил голову набок, шагнул вперед и приподнял край стола. Чаша и тарелки полетели на пол. Одна разбилась. Ота вскочил, не помня себя от гнева. Щеки пылали так, будто он смотрел в огонь, в ушах звенело.
Синдзя попятился.
— Я могу тебя казнить. Ты ведь прекрасно знаешь.
— Ладно, это было слишком. Примите мои извинения, высочайший. Но вам нужно пойти со мной. Немедленно.
Вбежали слуги с глазами, круглыми, как луны, и начали собирать с пола бывший ужин.
— В чем дело? – спросил Ота.
— Потом скажу. Не при свидетелях.
Синдзя вышел. Император помедлил, выругался так, что слуги стыдливо отвели глаза, и последовал за другом. Остыв немного, Ота заметил, как прямо тот держит спину. И как только сразу не обратил внимания? Это все усталость. Из-за нее он совсем потерял чутье.
Покои Синдзи находились в третьем дворце. В иное время тут жил бы наследник хая, но в мире больше не было ни хая Сарайкета, ни его наследников. Стены из черного мрамора отполировали так, что сама тьма сверкала в отсветах факелов. Гальты вырвали драгоценные камни из дверей, обитых чеканным серебром. В них зияли теперь пустые впадины, но створки были по-прежнему великолепны. Пожалуй, даже стали еще прекраснее. С появлением шрамов у них появилась история.
Не говоря ни слова, Синдзя проверил, нет ли кого под окнами, закрыл внешние и внутренние ставни. Ота наблюдал за ним, спрятав руки в рукава, и все больше тревожился.
— Может, все-таки объяснишь, в чем дело?
Синдзя жестом попросил его потерпеть. Наконец он выглянул в коридор, отослал прочь слугу и запер дверь на засов.
— Беда, Ота-тя.
Он часто дышал, словно только что поднялся по лестнице.
— Удивил. Да у нас их сотня, – заметил император.
— Перед этой другие меркнут, – ответил из темной спальни женский голос.
Ота обернулся.
Идаан оказалась ниже ростом, шире в плечах и бедрах, поседела. На ней был скромный зеленый халат, забрызганный дорожной грязью. Император отшатнулся, точно увидел не сестру, а вестницу смерти. В сердце заполз холодок, но Ота ничем не выдал страха.
— Зачем ты приехала?
Она пожала плечами:
— Решила тебя отблагодарить. Ты казнил моего мужа и его родственников. Отнял у меня все, даже имя, отправил в изгнание – кровью и потом добывать себе хлеб.
— И правильно сделал.
— Я тоже так считаю. Никто другой не поступил бы со мной добрее. Серьезно. Я перед тобой в долгу. Тебе грозит опасность, брат мой, и предостеречь могу я одна. Скоро в мир снова придут андаты, и на сей раз поэты не будут подчиняться тебе.