Страница 131 из 249
Телега въехала в купеческий квартал. Мимо потянулись дома в три, четыре, а то и пять этажей, похожие на дворцы. Здесь огней горело больше, всюду звучали голоса. На перекрестках висели лампы, проливая на булыжники маслянистый свет. С телеги сошли три человека. Двое запрыгнули, бросили плату в коробочку, сели молча. Эя поудобнее перехватила кожаный ремень. Скоро она вернется в свои покои, а там ждут постель и сон. Огнедержец открыл дверцу и бросил в ревущую печь лопату угля.
У ворот, отделявших гладкий камень мостовых от дорожек из толченого мрамора, Эю встретили слуги. Здесь пахло иначе. Угольный дым и смрад нечистот сменились ароматами благовоний. Эя вздохнула с облегчением, но тут же упрекнула себя за это. Она благосклонным жестом ответила на почтительные позы слуг. Целительница исчезла. Среди этих высоких башен и дворцов Эя всегда становилась дочерью своего отца.
— Эя-тя, – обратился к ней главный слуга, сложив руки в жесте церемониального предложения, – вы позволите проводить вас в покои?
— Нет. Подайте ужин, а потом вы свободны.
Она разрешила взять свою сумку, но отказалась от соболиной накидки. Было совсем не холодно.
— Нет ли вестей от императора? – спросила Эя, пока они шли по широким, безлюдным дорожкам.
— Нет, госпожа. И от вашего брата тоже. Сегодня посыльных не приезжало.
Эя и виду не подала, как рада это слышать.
Сарайкет почти не пострадал от гальтского нашествия. Нантани лежал в руинах, Удун стерли с лица земли, а тут разве что статуи пропали да золоченые орнаменты вокруг арок лишились драгоценных камней. Все здания, кроме хайского дворца и библиотеки, остались целы. Утхайемцы ничего не восстанавливали. Как женщина, которую обесчестили, но не сломили, Сарайкет гордо носил свои шрамы. Он был самым сильным; он выстоял и высоко держал голову. И хотя город навевал на Эю тоску, она все-таки немножко его любила.
В саду под окнами пела рабыня. Чтобы слышать получше, Эя не стала закрывать ставни. В жаровне пылали угли, на стеклянных подставках теплились огоньки свечей. Сняв халат, Эя начала готовиться ко сну. Голосу певицы вторило металлическое тиканье гальтских часов. Надо же! Ночь едва наступила, а кажется, что уже совсем поздно. Она погасила свечи, легла и задернула полог над кроватью.
Ночь миновала, за ней день, а за ним еще один. В Сарайкете жизнь Эи давно уже вошла в привычную колею. Утро она проводила с придворными лекарями, потом отправлялась в город или предместья. Если больной не знал ее, говорила, что приехала с севера, из Сетани, заработать на хлеб. Ей верили – действительно в южные города стекалось много народа. Правду от всех не скроешь, но Эя не желала, чтобы в ней видели только дочь императора. Хотя бы не здесь и не сейчас.
Эя провела в городе почти два месяца. И вот однажды утром, через две недели после Ночи свечей, то, чего она ждала, наконец случилось. Она была у себя в покоях, писала трактат о лечении жара у стариков. В очаге потрескивал огонь, холодный дождик стучался в ставни, будто сотня церемонных мышей спрашивала разрешения войти. Кто-то поскребся в дверь. Эя вздрогнула. Оправив халат, она открыла дверь и увидела рабыню. Та как раз подняла руку, чтобы царапнуть по дереву еще раз.
— Эя-тя. – Девушка изобразила почтительную позу с оттенком раскаяния. – Простите, но там человек.. хочет поговорить с вами. Он принес какое-то послание.
— От кого?
— Не знаю, высочайшая. Сказал, что должен передать его вам лично.
Эя смотрела на рабыню. Ей, наверное, зим шестнадцать. Моложе в Хайеме не найти. Значит, одна из последних.
— Впусти его.
Наскоро изобразив повиновение, девушка убежала в сырую ночь. Эя поежилась и пошла подбросить в жаровню угля. Дверь оставила открытой.
Гонец оказался широкоплечим юношей зим двадцати. Его волосы липли ко лбу, халат промок насквозь.
— Меня прислал Парит-кя, – сказал молодой человек. – Он у себя, в лекарских палатах. Передал, чтобы вы поторопились.
У нее перехватило дыхание, по жилам огнем пробежала тревога. Обычно, если какой-нибудь лекарь или знахарка обращались к ней, срочно прийти никто не просил. Тот, кто заболел сегодня, скорее всего, не поправится и завтра. Значит, случилось другое.
— Что произошло?
Гонец ответил жестом виноватого неведения. Эя отмахнулась, позвала служанку. Нужен теплый халат, а еще паланкин; ждать огнедержца нет времени. Главное, побыстрее! Дочь императора незамедлительно получила все, чего требовала. И пол-ладони не прошло, а их с гонцом уже несли по улицам города. Паланкин качался, с неба сыпала морось. Юноша скрывал благоговение, в которое поверг его ужас дворцовых слуг перед Эей. Она чуть не грызла ногти от досады – носильщики еле переставляли ноги. Когда наконец прибыли к лекарю, Эя, точно воинственный полководец, размашистым шагом пересекла двор.
Парит молча повел ее в дальний покой, где она недавно осматривала женщину. Гонца отпустили. В помещении не осталось никого, кроме двух целителей и тела на широком каменном столе. Холст, которым оно было укрыто, насквозь пропитался кровью.
— Ее принесли сегодня утром, – сказал Парит. – Я сразу послал за тобой.
— Дай-ка посмотреть.
Он поднял ткань.
Женщина была зим на пять моложе Эи. Черноволосая, крепкая. Все ее тело – живот и грудь, руки и ноги – покрыто ранами. Их было не меньше сотни. Кожа приобрела мертвенную бледность – несчастная потеряла слишком много крови. Эя не чувствовала ни отвращения, ни гнева – помогал многолетний опыт. Это всего лишь смерть, убийство. Привычные вещи.
— Сильно же кто-то на нее разозлился, – сказала Эя. – Она, случайно, не шлюха из веселого квартала?
Парит вздрогнул, хотел изобразить позу недоумения, но так и не закончил ее. Эя пожала плечами:
— Тут поработали ножом. Если собирались просто зарезать, больше трех-четырех ударов не нанесли бы. Взгляни на расстояние между ранами. Не думаю, что убийца потерял голову от ярости. Он явно оставил какое-то послание.
— Ее убили не ножом.
Парит вытащил из рукава тряпицу и бросил Эе. Та смыла запекшуюся кровь, и рана на боку женщины стала хорошо видна.
Это был рот. След крошечных губок, расслабленных, как у спящего. Эя хотела поднять руку, но та не сразу ей повиновалась. Затаив дыхание, Эя протерла другую рану. И еще одну.
Все тело покрывали детские ротики. Эя провела по ним пальцами. Из женщины высосали кровь. Невероятная, чудовищная смерть. Как в историях о расплате, что настигала поэтов, не сумевших пленить андата.