Страница 117 из 249
И вдруг одна из служанок вскрикнула и упала на колени. Ота обернулся, решив, что она услышала его слова и разрыдалась в отчаянии. Потом, когда увидел ее лицо, подумал, что на крышу каким-то чудом занесло стрелу. Остальные смущенно поглядывали на хаев или склонились над служанкой, пытаясь утешить ее. Девушка визжала так, что даже камни, казалось, вобрали в себя ее крик. По городу прокатился долгий, нескончаемый стон. Тысячи голосов стенали от боли. У Оты кожа как будто съежилась и пошла мурашками, которые не имели ничего общего со снегом и холодом. На миг ему почудилось, что даже башни корчатся в агонии. Вот так, подумал он, кричат боги, когда умирают.
Люди, стоявшие на крыше, в страхе озирались по сторонам и поглядывали в молочно-серое небо. Ота поймал гонца за рукав.
— Беги и узнай, что случилось!
От ужаса глаза у мальчишки стали как блюдца, но все-таки, прежде чем выполнить приказ, он изобразил позу повиновения. Хай Сетани хотел что-то спросить, но промолчал и сам шагнул к парапету. Ота подошел к служанке. Ее лицо побелело от боли.
— Что с тобой? Где болит?
Она не могла ответить формальной позой, но по жесту и стыду в глазах Ота понял все сам. Недаром он несколько сезонов работал помощником повитухи на Восточных островах. Если девушка была беременна и теперь у нее выкидыш, ей повезло. Если же причина не в ребенке, тогда с ней происходит что-то страшное. Он приказал отнести ее к лекарям, и тут увидел на крыше Семая, покрасневшего, с вытаращенными глазами. Прежде чем тот заговорил, Оте все стало ясно. Девушка, ее мучения, поэт.
— С пленением что-то не так.
Семай ответил позой согласия.
— Пожалуйста, идемте со мной. Скорее.
Ота не медлил ни вздоха. Подняв полы одеяния, он сбежал вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Молниеносно преодолел четыре этажа. Прыгни он с крыши, едва ли бы получилось быстрее.
В зале царил зловещий сумрак. Тени, точно гобелены, висели по углам огромного пустого пространства. Вдалеке бормотали и вскрикивали измученные страданием голоса. На стенах белели огромные меловые символы и уродливые, изломанные буквы пленения, написанные рукой Маати. Ота мало что помнил из древних грамматик, но сумел разобрать слова «чрево», «семя» и «разрушение». Трое, как на картине, замерли у лестницы, ведущей в подземный город. Маати с помертвевшим лицом стоял, уронив руки. В животе у Оты напряжение скрутилось тугим узлом, когда в девочке, лежащей у ног поэта, он узнал Эю. Существо, державшее ее в своих объятиях, подняло глаза. Оно долго молчало, затем набрало в грудь воздуха и заговорило:
— Ота-кя.. – Голос был низкий, чарующий, полный презрения и насмешки.
Он казался до того знакомым, что голова шла кругом.
— Бессемянный?
— Нет, – произнес Маати. – Это не он.
— Что тут происходит? – спросил Ота.
Маати не ответил, и он потряс поэта за плечо.
— Маати! Что случилось?
— Пленения не вышло, – ответила андат. – А за ошибку надо платить. Только вот Маати-кво всех перехитрил. Он сделал так, что расплата не может его коснуться.
— Ничего не понимаю, – сказал Ота.
— Моя защита, – застонал в отчаянии Маати. – Она не избавляет от расплаты. Она только спасает меня!
Андат приняла позу согласия, точно учитель, одобряющий сообразительного ученика. На лестнице послышались торопливая дробь шагов и голос хая Сетани. Первым в зал вбежал слуга. От спешки халат на нем хлопал, как флаг на ветру. Увидев, что происходит, человек застыл как вкопанный.
— Что он хочет сделать? – спросил Ота. – Что уже сделал?
— А почему бы не спросить меня, высочайший? – сказала Неплодная. – Я тоже могу говорить.
Ота посмотрел в черные нечеловеческие глаза. Эя всхлипнула, и существо нежно погладило ее по голове, утешая и угрожая одновременно. Оте захотелось поскорей унести Эю подальше от андата, будто это был паук или змея.
— Что ты сделала с моей дочерью?
— А ты как думаешь, высочайший? Я зеркало человека, чей сын зачат другим. Всю жизнь Маати-кя терзали вопросы отцов и сыновей. Что я могу сделать, как ты считаешь?
— Говори.
— Я погубила ее чрево. Изранила его. И сделала то же самое со всеми женщинами всех городов Хайема. Лати, Чабури-Тана, Сарайкета. Со всеми. Молодыми и старыми, высокородными и бедными. И я оскопила всех гальтских мужчин. От Киринтона и Дальнего Гальта до твоего порога.
— Папа-кя.. – позвала Эя. – Мне больно.
Ота опустился на колени и прижал к себе дочь. Ее губы растянулись в струнку от боли. Андат раскрыла ладонь. Длинные пальцы сделали Оте знак, что он может забрать девочку. К ним подошел хай Сетани. Он тяжело дышал. Руки дрожали. Ота поднял Эю.
— Ваши дети будут их детьми, – сказала Неплодная. – Дети мужчин Хайема будут пить молоко гальтских матерей или вовсе не родятся на свет. Вашу историю напишут полукровки или же не напишет никто.
— Маати, – позвал Ота, но его друг только покачал головой.
— Я не могу ее остановить. Все уже кончено.
— Ты не должен был стать поэтом. – Неплодная встала. – Ты не выдержал испытаний. В тебе не было ни силы, чтобы решать все самому, ни сострадания, чтобы отказаться от жестокости. Ничего, что хотел увидеть дай-кво.
— Я старался, – шепнул Маати.
— Тебе рассказали, – ответила андат и повернулся к Оте. – Ты пошел к нему. Когда вы оба еще были мальчишками, ты предупредил его, что школа – не то, чем кажется. Ты рассказал ему, что это испытание. Выдал тайну. И, узнав ее, он вел себя как нужно. Без тебя он не стал бы поэтом, и этого всего никогда не случилось бы.
— Я тебе не верю, – сказал Ота.
— Не имеет никакого значения, – ответило существо. – Главное, что он знает. Маати-кво создал орудие для убийства, и создал его в страхе. Он не усвоил ни одного из двух уроков. Целое поколение женщин будет знать, что он украл у них радости материнства. Мужчины Гальта станут ненавидеть его за то, что он лишил их мужественности. Ты, Маати Ваупатай, забрал у них детей.
— Я.. – начал Маати, но голос его подвел.
Он осел на пол, будто подломились ноги.
Ота хотел что-нибудь сказать, но в горле совсем пересохло. Тишину нарушила Эя, которую он держал на руках.
— Замолчи, – сказала она. – Оставь его в покое. Он тебе ничего не сделал.
Неплодная улыбнулась, обнажив белоснежные острые зубы:
— Зато он сделал кое-что тебе, Эя-кя. Когда вырастешь, ты поймешь, как сильно он тебя обидел. Годы пройдут, прежде чем ты поймешь. А может, целая жизнь.
— Мне все равно! – крикнула Эя. – Оставь дядю Маати в покое!